Элис Келлен – Маршрут желаний (страница 2)

Но она была гораздо лучше. Маму прозвали Рози-акула. Клиенты в ее руках были словно добыча в когтях хищника. Она могла подобрать жилье каждому потенциальному покупателю. Умудрялась продать дома-развалины, дома с дурной, почти мистической славой и даже парочку тех, в которых были совершены убийства. Два года подряд ее провозглашали лучшим агентом штата, и она всегда сияла на городских рождественских приемах.

С рождением Люси Питерсоны стали идеальной семьей. До тех пор, пока в их будни не ворвалось слово «онкология» и по стенам дворца не пошли первые трещины. Когда на свет появилась я, ущерб был уже почти непоправимым. Но по мере того как здоровье Люси ухудшалось, бреши становились шире: и вот, оставив блестящую карьеру, мама засиживалась в больнице за игрой в «Монополию». Она уволилась с работы. Перестала петь по утрам, когда делала кофе. Перестала видеться с подругами. Перестала смотреться в зеркало. Она отказалась от прежней жизни.

Как я уже упоминала, в школе нас часто просили написать сочинение о каком-то особенном дне или нарисовать что-нибудь значимое. Зачастую я приносила портреты дедушки: я уважала его даже больше, чем родителей, – настолько важной была его роль в моей жизни. Люси я рисовала с солнцем на голове, недвижимо лежащей в кровати. А рядом с ней я – маленькая, едва заметная клякса, на которой не задерживается взгляд.

Когда у тебя есть больная сестра, ты быстро учишься самостоятельности. Не ждешь, когда родители почитают тебе перед сном или придут на следующие соревнования по фигурному катанию, потому что, скорее всего, они заняты тем, чтобы не дать умереть другой дочери от какой-нибудь инфекции.

Не могу вспомнить тот момент, когда они поняли, что притворяться нормальной семьей – смехотворная утопия. Порой, когда все было хорошо и Люси даже могла ходить в школу, мы все будто бы замирали на полотне Эдварда Хоппера, запечатлевшего очередной до абсурда обыденный момент. Но этого было недостаточно. Всегда наступал рецидив, и больница превращалась в главное поле битвы, где мама на передовой, а папа в тылу, погружен в работу, чтобы покрыть расходы и спрятаться от боли.

А где в это время находилась я?

У дедушки, который жил в нескольких домах от нашего. Думая о детстве, я прежде всего вспоминаю двухскатную темную крышу, гнезда на дереве, которое было видно из гостиной. С приходом осени его листья опадали день за днем; мне нравилось прыгать в них и слушать, как они шуршат. Шур-шур-шур. Немного поодаль Генри Таллон – так зовут моего дедушку – молча наблюдал за мной, попивая кофе и сидя на ступенях крыльца. Он довольно неразговорчив и верит, что простых «да» и «нет» достаточно, чтобы ответить почти на любой вопрос, и не нужно тратить слова попусту. Он обладает той практичностью, которой не хватает моему поколению: к примеру, покупает новые ботинки, только когда совсем износятся старые, а когда приходит сезон тыквы, не отказывается от того, что приносят ему соседи, поэтому у нас в меню супы-пюре из тыквы, пироги с тыквой, тыквенное пиво, мясо, фаршированное тыквой, тыквенные оладьи с медом и даже тыква-спагетти.

Но, думая о дедушке, я также вспоминаю, как он отводил меня на каток или провожал до школьного автобуса. И подарил мне первый фотоаппарат, и научил кататься на велосипеде. Это было примерно так:

– Мне поставить ноги на педали?

– Да.

Я так и сделала. И смогла проехать около метра, прежде чем свалилась.

Дедушка подхватил меня за локоть, чтобы помочь подняться.

– У меня получилось?

– Нет.

– Я попробую еще раз.

– Да.

– Это тормоз?

– Да.

– Отлично.

И через несколько «да» и «нет» я научилась держать равновесие. С тех пор я катаюсь на велосипеде по Инк-Лейку в любое время года. Этим – и далеко не только этим – я обязана дедушке. Не то чтобы родители не хотели проводить со мной время, просто у них были более очевидные дела. Представьте, что вам нужно выбрать между вечером с умирающей старшей дочерью, которую только что интубировали из-за нового осложнения, и катанием на велосипедах с младшей. Решение было принято задолго до того, как мое имя вписали в свидетельство о рождении.

Так я привыкла жить в тени.

Если ты не издаешь ни звука, если учишься ходить на цыпочках, то наступает такой момент, когда становишься невидимым, даже если смотришься в зеркало. «Кто ты?» – спрашивала иногда я, вглядываясь в отражение, которому, как и мне, было двадцать два. Ответ возникал в голове, когда я порой возвращалась под утро и дома никого не было или папа решал не отчитывать меня. Впрочем, я никогда не была предоставлена самой себе: в эти часы меня сопровождали два лишних бокала и удушающее одиночество.

Едва я падала в кровать, как возвращалась определенность. «Меня зовут Грейс Питерсон, и я родилась…» Я ловила слова, которые разлетались, как стрекозы. «Родилась, чтобы…» Я писала их на стикерах, искала кнопки, чтобы повесить на стену и всегда видеть. «…чтобы спасти свою сестру». Сон принимал меня в объятия, когда начинало светать. Я спала спокойно. Ведь пустоты в душе заполнялись, стоило вспомнить, что я смогла изменить чью-то жизнь, бросить вызов судьбе и стать героиней в своей истории.

В воображаемом мире я оказывалась на сцене под прожекторами, публика восхищенно аплодировала, а Люси смотрела на меня с широкой улыбкой и протягивала руку. Но как только ее пальцы касались моих, фантазии превращались в кошмар, и она начинала растворяться, будто была сделана из дыма: пурпурные завитки извивались, пока не исчезали.

«Меня зовут Грейс Питерсон, и я родилась, чтобы спасти свою сестру».

И что происходит, когда смысл твоего существования оказывается под землей, накрытый стокилограммовой плитой из темно-серого гранита?

Ты дрейфуешь посреди океана. Ты пытаешься плыть – но за спиной рюкзак, набитый камнями. Мир искривляется, как горячий воздух. Страх одерживает верх над разумом. И все замирает.

Люси умерла.

И я больше не знаю, кто я.

2. Игра Люси

Два важных события на сегодня: прошло четыре месяца с тех пор, как Люси оставила этот мир, и дедушке исполняется семьдесят восемь лет.

Это звучит почти иронично: как будто бы оба находятся на разных чашах весов, и судьба решила поиграть с ними, чтобы развлечься. Дедушка прожил на пятьдесят четыре весны больше, чем старшая внучка, но я знаю, что при возможности он бы отдал ей все эти годы – если бы это была какая-нибудь антиутопия и люди могли бы торговать временем. Хотя тогда, вероятно, Люси бы никогда и не появилась на свет.

Я снова думаю об этом, пока Тайлер меня целует.

– Вернись на землю, Грейс. О чем задумалась?

«О случайности и смерти». Но я знаю, что Тайлер и слышать ничего не хочет о подобном. А если быть точной, единственное, что волнует сейчас, – это раздеться самому и раздеть меня. Не имею ни малейшего представления, почему продолжаю встречаться с ним. Нет и внятного объяснения, как мы оказались в постели. «Из-за скуки». «Чтобы притупить то чувство одиночества, которое никогда не покидает». «Чтобы перестать думать о Люси». «Потому что черта между сексом и любовью тонка, и я надеюсь через нее перескочить». Подходит любой из вариантов выше. Да какая разница. Разве кого-то это волнует?

– Думаю, как сильно ты мне нравишься, – лгу я.

Тайлер довольно улыбается и тушит сигарету в пепельнице, прежде чем склониться надо мной и запустить руки под мою футболку. Я пытаюсь поддаться ласкам, пока он сидит на мне, но опять отвлекаюсь на слово, которое не покидает мысли на протяжении нескольких недель. «Нефелибата – человек, живущий в мире фантазий». Мне нравится быть именно такой: прыгать по пушистым облакам, уносясь подальше от проблем.

Рассматриваю потолок, пока Тайлер входит в меня. Ощущение не новое, мы уже давно встречаемся, пусть и с перерывами. Он старше на три года; в выпускном классе был типичным плохим мальчиком: ездил на мотоцикле, приторговывал чем попало и каждую ночь проводил с новой девушкой. Восемь лет спустя, к двадцати шести, Тайлер остается прежним. Я никогда не вела с ним интересных бесед и сомневаюсь, что он знает обо мне что-нибудь более существенное, чем размер груди, но нас объединяет кое-что важное: как его жизнь, так и моя замерли. И мы оказались в тупике посреди глуши.

Он отстраняется, когда кончает. Чего не скажешь обо мне.

– Слушай, Грейс.

– Чего?

– Вынесешь мусор, когда будешь уходить?

– Пошел ты.

Но я не злюсь. Невозможно злиться на того, на кого плевать. Тайлер пытается задержать меня, обняв за талию, но я вырываюсь и торопливо одеваюсь. Он спрашивает, приду ли я завтра. Я лишь показываю средний палец, хотя мы оба знаем, что свяжемся через несколько дней.

Я прикрепила велосипед к фонарю напротив дома, где живет Тайлер с друзьями. Усаживаюсь поудобнее и энергично кручу педали. Деревья, окаймляющие широкую улицу, предстают во всем весеннем великолепии – мне всегда нравились осенние пейзажи, тротуары, устланные золотыми и коричневыми листьями. Город небольшой, но зачастую я чувствую себя в окружении незнакомцев. За исключением, конечно, родного района – там знают о нашей потере. На похороны пришли почти все соседи, и холодильник, всегда полупустой, заполнился угощениями, которые вскоре испортились. Возможно, Инк-Лейк всего лишь еще один затерянный посреди Небраски городок, но доброжелательность жителей – часть его очарования.