Элинор Портер – Мэри Мари (страница 17)
Но даже это не задело отца. Он просто сказал: «Да-да, вполне вероятно», – хмурясь, продолжал помешивать кофе даже после того, как допил его.
Я не знала, заговорит ли он со мной после ужина, позовет ли в библиотеку. Я очень на это надеялась, ведь еще так много хотела сказать ему. Но он этого не сделал и не сказал ни слова. Продолжая хмуриться, он встал из-за стола и ушел, но не в обсерваторию, как обычно, а просто закрыл за собой дверь библиотеки.
Он сидел там, когда в восемь часов раздался телефонный звонок. И что вы думаете? Он забыл, что собирается выступать перед Астрономическим клубом колледжа! Забыл про свои древние звезды. Не представляю почему. На минуту я вообразила, что это из-за меня и моего рассказа. Конечно, я сразу поняла, что это невозможно. Он никогда не забудет про звезды из-за меня! Возможно, он просто читал о каких-то других звездах, или перепутал время, или что-то в этом роде. (Отец вечно что-то забывает.)
Но, так или иначе, когда тетя Джейн позвала его, он схватил шляпу и убежал, не сказав ни слова ни мне, хотя я стояла рядом, ни тете Джейн, которая шла за ним по пятам и выговаривала, каким невозможно рассеянным он становится.
Отец был ужасно странным эту неделю. Я его вообще не понимаю. Иногда мне кажется, что он был рад моему рассказу в тот день, когда я нарядилась в вещи Мари, а иногда – что он жалеет о нем.
На следующее утро он спустился к завтраку со странным выражением лица, трижды поздоровался со мной, хмурился, но не сердился, а был озадачен, что ли.
После завтрака он не пошел в обсерваторию или, на худой конец, в библиотеку, а бродил по столовой. Когда тетя Джейн вышла в кухню, чтобы отдать распоряжения Сьюзи, отец внезапно выпалил:
– Мэри, чем займемся сегодня? – И сказал это таким тоном, как будто мы каждый день что-нибудь делаем вместе.
– З-займемся? – Думаю, мое заикание показало, насколько я удивлена.
– Да-да, чем займемся? – Он нетерпеливо нахмурился. – Что будем делать?
– Ну… папа, я не знаю.
– Конечно знаешь! Ты же знаешь, чего хочешь?
Я покачала головой, потому что была так поражена, что даже думать не могла. А когда ты не можешь думать, тебе, конечно, нечего сказать.
– Чушь, Мэри, – снова нахмурился отец. – Конечно, ты знаешь, чем хочешь заняться. Чем ты обычно занимаешься со своими друзьями – с Кэрри, Чарли и остальными?
Я просто молча стояла и смотрела на него; через минуту он воскликнул:
– Ну? Я жду!
– Ну… мы… мы гуляем… и разговариваем… и играем, – начала я, но он тут же прервал меня.
– Хорошо! Очень хорошо, тогда мы пойдем гулять. Я, конечно, не Кэрри или Чарли, но верю, что могу ходить и разговаривать. Возможно, даже играть. Кто знает? Пойдем, надевай шляпку.
Я взяла шляпку, и мы пошли гулять.
Какая это была странная прогулка! Я знаю, он старался и хотел сделать ее приятной. Очень старался. Но отец шел так быстро, что я едва за ним поспевала; замечая это, он замедлялся и выглядел ужасно обеспокоенным – пока не забывался и снова не убегал вперед.
Мы поднялись на холм, там было ужасно красиво. Сначала он ничего не говорил, а затем внезапно начал рассказывать обо всем подряд. Кажется, ему просто пришла в голову мысль, что нам нужно вести диалог.
Он спросил, тепло ли я одета (это в августе!), хорошо ли позавтракала, сколько мне лет, нравится ли мне учеба – видите, он на самом деле мало задумывался о том, что говорит. Отцу ведь известно, что школа давным-давно закончилась, ведь он сам меня учил.
Нас окружали цветы и птицы, и было так красиво. Но про это он ни слова не сказал. Он говорил – потому что ему нужно было что-то говорить. Я это понимала, мне было одновременно очень смешно и хотелось плакать. Странно, да?
Через некоторое время он перестал разговаривать и просто шел дальше, затем мы вернулись домой.
Конечно, это была не очень веселая прогулка. Думаю, отцу она тоже не очень понравилась. После возвращения он выглядел усталым и обескураженным и на этой неделе больше не звал меня на прогулку.
Но он попросил меня о другом. На следующий день он попросил меня сыграть ему. Да, сам попросил! Отец пришел в гостиную, сел на один из стульев и слушал, как я играю три пьесы. Конечно, я играла негромко, не очень быстро и была очень напугана.
Боюсь, что я не очень хорошо сыграла. Но он был вежлив и сказал: «Спасибо, Мэри», – а затем добавил: «Это было очень мило». После он встал, снова поблагодарил и ушел в библиотеку, все его действия были очень вежливые, но как будто формальные, словно он находился в малознакомой компании.
На следующий вечер он повел меня в обсерваторию смотреть на звезды. Это было чудесно! Честно говоря, я прекрасно провела время, кажется, отец тоже. Он не был чопорным или излишне вежливым. О, я не говорю, что он вдруг стал невежливым или грубым – просто не вел себя так, словно я была гостем. И он был так счастлив возиться со своими звездами и телескопом, так рад показать их мне – я получила удовольствие и сказала ему об этом; а он выглядел по-настоящему довольным. Но тетя Джейн пришла за мной раньше, чем мне этого хотелось, и пришлось идти спать.
На следующее утро я думала, что он изменится, раз уж мы так чудесно провели время накануне, но этого не случилось. Он просто сказал: «Доброе утро, Мэри», – уткнулся в газету и читал ее на протяжении всего завтрака, не сказав мне больше ни слова. Затем отец ушел в библиотеку, и я не видела его весь день, за исключением обеда и ужина, но и тогда он не разговаривал со мной.
После ужина он снова повел меня смотреть на звезды, стал милым и дружелюбным. Он совсем не был похож на человека, который стал отцом лишь только по решению суда. Но следующий день!..
Так продолжалось всю неделю, и это казалось очень странным. То он был таким славным и общительным, каким только можно пожелать, то вдруг отрешенно смотрел на меня, словно и не замечал вовсе, заставляя гадать, в чем дело, чем я ему не угодила или рассердила его. Порой он кажется радостным и счастливым, а потом таким печальным и грустным!
Я совсем не могу понять своего отца.
Я так взволнована, что не знаю, что делать. Произошло чудо! Я сама еще не могу в него поверить. Но это так. Мой чемодан упакован, и завтра я отправлюсь домой. Завтра!
Вот как это произошло.
Мама написала тете Джейн и спросила, можно ли мне вернуться домой к началу учебного года в сентябре. Она отметила, что осознает, что не имеет права на такую просьбу, и, разумеется, они вправе отказать в возвращении меня до оговоренного срока. Однако она просит ради меня, из-за пользы, которую я получу, если начну учебный год одновременно со всеми.
Конечно, я не знала, что мама собиралась такое написать. Но ей было известно о том, что случилось в школе, что я перестала ее посещать, и вообще обо всем. Я всегда рассказывала маме обо всех событиях. Конечно, я не писала «каждые несколько минут», как она меня просила. (Впрочем, это была шутка.) Но я писала каждые несколько дней.
Когда пришло письмо, я сама отнесла его тете Джейн, мне ужасно хотелось узнать, что в нем написано, потому что узнала почерк. Но тетя Джейн ничего мне не сказала. Она вскрыла конверт, прочитала письмо, слегка покраснела и пробормотала: «Хм! Вот это идея!» – и положила его в карман.
Мари хотела устроить сцену и потребовать сообщить, что было в мамином письме; но Мэри ограничилась тем, что приняла надменный и презрительный вид и вышла из комнаты, не удостоив тетю Джейн расспросами.
Позже тетя Джейн вслух прочитала письмо отцу. Вот так я и узнала о его содержании. Сначала она хотела просто передать письмо, чтобы он прочел его сам, но, протянувшись за ним, он различил почерк, покраснел и резко отдернул руку.
– Миссис Андерсон написала тебе? – спросил он. И когда тетя Джейн кивнула, отец откинулся на спинку кресла и сказал, слегка махнув рукой:
– Я никогда не читаю чужих писем.
– Что за чушь, Чарльз, не глупи. – И тетя все равно прочитала его вслух, бросив на меня беспокойный взгляд.
Пока она читала, отец не отрывал глаз от печеных бобов на своей тарелке. Я наблюдала за ним. По поведению тети Джейн я понимала, что отец должен принять какое-то решение. Когда я узнала в чем дело, то чуть с ума не сошла. Мне так хотелось поехать! Поэтому я следила за отцовским выражением лица, гадая, отпустит ли он меня. Слушая письмо, он изменился в лице, и я не знала, о чем он думает.
Тетя Джейн дочитала и сложила письмо. Я видела, что она ждет реакции отца, но он молча ел бобы.
Тогда тетя Джейн прочистила горло и заговорила:
– Чарльз, конечно, ты не отпустишь ее, но я должна была прочитать письмо. Я отвечу миссис Андерсон сегодня вечером.
Отец поднял глаза.
– Да, – тихо сказал он, – напиши ей, пожалуйста, что Мэри приедет.
– Чарльз! – воскликнула тетя Джейн.
А я вскочила и чуть не обняла отца (как бы я хотела, чтобы он был из тех отцов, которых можно обнимать).
– Чарльз! – снова сказала тетя Джейн. – Разумеется, ты не собираешься потакать ребенку и ее матери!
– Я никому не потакаю, Джейн, – снова очень тихо сказал отец, – я руководствуюсь собственными желаниями в этом вопросе. Я хотел бы, чтобы она уехала.
Я чуть не зарыдала. Почему-то мне было больно слышать, как он открыто говорит, что не хочет меня видеть. Понимаете, мне начало казаться, что он не против моего нахождения здесь. Последние две недели отец стал совсем другим. Но об этом позже. Пока я рассказываю о том, что произошло за столом. Мне были неприятны его слова. Ком подступил к горлу.