Элинор Портер – Мэри Мари (страница 16)
Я сказала ей спокойно и с достоинством, что он приходит не для того, чтобы повидать меня, а чтобы исполнить свои профессиональные обязанности и принести нам продукты. И я сказала, что он вовсе не «субъект», а достойный молодой человек, который ходит с нами в одну церковь и посещает воскресную школу. Кроме того, я могу поручиться за него, поскольку хорошо его знаю и разговариваю с ним каждый день уже довольно давно.
Но все мои доводы не произвели на нее никакого эффекта, а только сильнее разозлили. Мне кажется, что для христианки она повела себя слишком вспыльчиво по отношению к собрату-христианину, с которым они посещают одну церковь.
Тетя Джейн не позволила мне пойти на пикник, и даже больше. Кажется, она сменила бакалейщика, потому что мистер Ливингстон уже давно не появлялся, и, когда я спросила Сьюзи, где он, она весело на меня посмотрела и сказала, что мы больше не покупаем продукты там, где работает мистер Ливингстон.
На этом все и закончилось, а с тех пор больше никого и не было. Вот почему я говорю, что моя собственная история любви тоже не очень-то ладится.
Это вполне естественно: по городу ползут слухи о том, что тетя не разрешает мне водиться с молодыми людьми, не пускает их в дом и даже не позволяет им меня провожать… Поэтому молодые люди не спешат делать что-либо, что превратит мою жизнь в роман.
Вчера вечером произошла странная вещь. Дело было так. Кажется, я уже говорила, что Мэри ужасно глупо проводит время, я не могу сейчас играть или шуметь, потому что отец постоянно бродит по дому. Так вот, послушайте, что произошло.
Вчера тетя Джейн на весь день уехала к своей лучшей подруге. Она сказала мне не выходить из дому, потому что там всегда должен быть кто-то из членов семьи, велела час шить, час полоть, вытереть пыль внизу и наверху и час почитать какую-нибудь книгу, которая сделает меня лучше. Все остальное время я могла развлекаться.
Развлекаться! Как, интересно, я должна была веселиться в одиночестве? Отец не придет к обеду, лишив меня и этого развлечения. Он уехал за город и собирался быть не раньше шести.
День выдался ужасно жаркий. Солнце палило, дышать было совершенно нечем. К полудню я просто задыхалась в душном синем платье с длинными рукавами, высоким воротом и в неуклюжих туфлях. Казалось, что я ни единой минуты больше не могу быть Мэри. Тогда я решила, что совсем ненадолго снова стану Мари. Почему нет? Ведь дома целый день никого не будет.
Я побежала наверх, к шкафу в гостевой комнате, куда тетя Джейн заставила меня сложить все наряды Мари, когда приехали вещи Мэри. Я достала самое мягкое и красивое белое платье, изящные белые туфельки, шелковые чулки, которые я так любила, голубой шелковый поясок и маленький золотой медальон на цепочке – подарок от мамы, который тетя Джейн не разрешала носить. Я нарядилась. Ах, как я нарядилась! Я бросила гадкие тяжелые башмаки и черные хлопчатобумажные чулки в угол, а за ними – и синее платье из бумазеи (правда Мэри сразу же повесила его в шкаф); но мне так понравилось это.
Как приятно было натянуть вещи Мари на разгоряченное и усталое тело Мэри! Я пела и танцевала по комнате в легких туфельках! Потом Сьюзи позвонила в обеденный колокольчик, и я спустилась в столовую.
Я почувствовала себя настоящей юной леди. Сьюзи уставилась на меня и сказала: «Боже, ну и нарядились мы сегодня!» Но я не обращала внимания на нее.
После обеда я вышла в коридор, пела, бегала по лестнице вверх и вниз, перепрыгивая через ступеньки, хотя и было жарко.
Потом я отправилась в гостиную и сыграла на пианино все веселые песни, которые знала, все те глупые детские песенки, которые Мари пела Лестеру. Я пыталась вообразить, что я в Бостоне, пою Лестеру, а мама сидит в соседней комнате.
А потом я остановилась и развернулась на табуретке, увидела табличку с гроба, и восковой крест, и венок из волос.
В комнате было тихо, как в склепе. Я поняла, что вовсе не в Бостоне, а в Андерсонвилле, где нет ни маленького Лестера, ни мамы. И никакие мягкие белые платья и шелковые чулки всего мира не сделали бы меня Мари. Я была просто Мэри и должна была оставаться ею еще целых три месяца.
И тогда я заплакала и делала это с такой же страстью, как недавно пела. Я лежала на полу, положив голову на руки, когда вдруг услышала отца:
– Мэри, Мэри, что такое?
Я вскочила и выпрямилась, как и положено, когда с тобой разговаривает отец. Я не могла скрыть слез, ведь он их уже видел, но очень постаралась успокоиться. Когда прошел первый испуг, я попыталась понять, сколько он здесь находится, слышал ли он мое пение или только плач.
– Да, сэр. – Я очень старалась, но голос все равно дрожал.
– Что это значит, Мэри? Почему ты плачешь?
Я покачала головой, потому что не хотела говорить, поэтому просто промямлила какое-то извинение за то, что его побеспокоила, и направилась к двери, показывая, что если он пропустит меня, то я сразу же уйду и перестану мешать. Но он не отошел ни на шаг, а задавал новые вопросы, один за другим.
– Ты больна?
Я покачала головой.
– Ты поранилась?
Я снова покачала головой.
– Дело не… в твоей матери? Ты не получала от нее плохих новостей?
И тут я выпалила не подумав:
– Нет! Но я бы только обрадовалась, потому что тогда смогла бы уехать к ней!
Произнеся последнее слово, я поняла, как ужасно это прозвучало, и зажала рот рукой. Когда слова сказаны, то уже поздно. Так что я просто ждала, пока он разразится праведным негодованием – а что еще он мог сделать?
Но вместо этого он очень тихо и мягко сказал:
– Тебе здесь так плохо, Мэри?
Я посмотрела на него. Он вовсе не сердился, глаза у него были не злые, ему явно было грустно. И я, не успев опомниться, снова расплакалась, а отец, обняв меня… (Он меня обнял! Представляете?) повел к дивану.
Я плакала, положив голову на диван, а на льняном чехле осталось большое пятно от слез. Я гадала, высохнет ли оно, прежде чем тетя Джейн увидит его, или оно изменит цвет, или промочит красный плюш под чехлом, или случится еще что-то ужасное. А потом я вдруг поняла, что рассказываю все отцу про Мэри и Мари, как если бы он был мамой или кем-то, кого я любила – вернее, кого любила и не боялась, ведь я люблю отца. Конечно, люблю!
Я рассказала ему все (начав, я не могла остановиться) – о том, как трудно быть Мэри, как сегодня я пыталась хоть ненадолго побыть Мари, чтобы отдохнуть.
Тут он прервал меня и спросил, не поэтому ли я выгляжу сегодня совсем по-другому, как в самом начале. Я ответила, что да, это вещи Мари, которые Мэри нельзя носить. А когда он строго спросил «Почему?», я ответила, что тетя Джейн не разрешает, что Мэри должна носить коричневое саржевое платье и прочные и добротные ботинки из телячьей кожи.
Я извинилась за то, что играла на пианино и шумела; он спросил, не виновата ли и в этом Мари, и я ответила, что да, конечно, ведь тетя Джейн не любит, когда Мэри играет, если только это не гимны или похоронные марши, а Мэри их не знает. Он странно хмыкнул и сказал: «Боже мой, боже мой» – и велел продолжать, что я и сделала.
Я рассказала ему, как боюсь, что все получится, как у доктора Джекила и мистера Хайда. (Я забыла вам рассказать, что прочитала эту книгу – она нашлась в отцовской библиотеке.) Что одна моя часть будет плохой, а вторая – хорошей, если я не стану следить за собой.
Я рассказала ему, как Мари хочется сминать ковры, сдвигать стулья из их лунок в ковре, раскидывать где попало книги и всякое такое. И вот сегодня я решила, что мне необходимо отдохнуть от душных платьев и тяжелых башмаков Мэри.
И я рассказала ему, как мне тоскливо без родственной души рядом, о Чарли Смите, Поле Мэйхью и мистере Клоде Ливингстоне, о том, что тетя Джейн не разрешила мне дружить с ними, хотя я уже стою там, где «ручей встречается с рекой».
Отец еще раз хмыкнул, резко встал и подошел к окну. Я сначала решила, что он сердится, но это было не так. Вернувшись, он повел себя еще любезнее. Кажется, ему было очень интересно все, что я рассказывала. Я вовремя остановилась, не сказав, что очень хочу вернуться в Бостон, но, возможно, он и так это понял.
Отец был очень мил и добр и сказал, что музыка ему совершенно не мешает. Он несколько раз приходил слушать ее. Мне даже показалось, что он имел в виду, что приходил для этого
Может быть, он собирался сказать что-то еще, но мне пришлось сбежать, потому что я услышала голос тети Джейн. Она как раз прощалась с леди, которая подвезла ее домой. Мне срочно нужно было повесить Мари в шкаф и вытащить Мэри из угла.
К ужину я снова надела бумазейное платье и громоздкие башмаки, умылась холодной водой, чтобы убрать следы слез. Я не хотела, чтобы тетя Джейн что-то заметила и начала задавать вопросы. Она и не заметила или, во всяком случае, ничего не спросила.
Отец тоже ничего не сказал, но вел себя странно. Тетя Джейн пыталась рассказать ему что-то о миссионерском собрании, язычниках, свирепствовавшем где-то голоде. Сначала он ничего не ответил; потом сказал, что это очень интересно и он очень этому рад. Тетя Джейн возмутилась и обвинила его в том, что он еще более рассеян, чем обычно, хотя куда уж больше.