Элина Фадеева – Ангел тьмы-божественный Демон (страница 8)

– Всё увидишь сама, когда придёт время. А теперь – назад, в Рай. Пока тебя не хватились. И ни слова о том, что была здесь. Поняла? – не дожидаясь ответа, я поцеловал её в лоб, распахнул портал и втолкнул сестру в мерцающий свет. Темнота сомкнулась вокруг, холодная и липкая, пропитанная серой и чем-то древним, гнилым. Предательством. Где-то в глубине тлел адский огонь – тусклый, умирающий, отбрасывающий кривые тени. Я шагал вслепую, будто крот в бесконечном лабиринте собственного изгнания. Внезапно – острая боль под ребром.

Я дёрнулся, но вовремя вспомнил, где нахожусь. Меч в руке – удар – хруст костей. Хрип. Из клубов серы показался череп, отделённый от тела. Минус один предатель. Жан. Я вытащил кинжал из своего бока. Ещё пригодится. Предатели не заслуживают вечности. Теперь оставалось только идти вперёд – умереть с честью, а не бежать от судьбы. Я провёл пальцем по лезвию. По тусклому металлу струилась ало-жёлтая жидкость, словно кровь, смешанная с огнём. Запах – малина, гарь, железо.

И тогда я понял, чего мне не хватало за всю эту бесконечную жизнь. Настоящей любви. Той, ради которой я бы сравнял с землёй Небеса. Или отказался от бессмертия. Возможно, я не встречу её. Потому что умру на этой войне – той самой, которую так жаждал Михаил. Если не вернусь – что ж, умру как герой, защищая правду. Но клянусь: с собой я утащу не одну пернатую душу. А если вернусь… попробую начать всё с чистого листа. Хотя бы попытаюсь. Сейчас главное – не дать Михаилу прийти к власти. Любой ценой. Лучший способ – убить его. Но я знаю: даже после этого войны не закончатся. Наша природа требует крови, ужаса, бесконечной борьбы.

Но, может быть… может, я уговорю Отца создать место, где Ангелы и Демоны смогут жить без ненависти. Или хотя бы их дети. Хотя это уже неважно. Главное – уничтожить Михаила. Здесь и сейчас. Я говорю в последние мгновения, что мне остались. В те, что Ты мне предначертал. Отец, прошу… не допусти худшего. Иначе я сотру с лица земли Твоих любимых людей. Ведь это Ты определил мою судьбу. Твой суд решил, где мне искупать грехи. Вразуми Михаила. Останови войны. Не ради нас – ради Лайлы. Ради матери. Ради Твоих жалких питомцев.

Защищай их. Даже если у Тебя не останется воздуха в лёгких. Я знаю – Ты добрее к ним, чем ко мне. Не дай им сломаться. Не дай им жить в страхе. Что бы Ты ни услышал, как бы ни отвернулся – будь рядом. Ты отвернулся от меня и Люцифера слишком давно. И теперь ебнутый Михаил рвётся занять Твоё место. Он слаб. Недостоин. Труслив. Его ярость уничтожит всех, кто живёт в этом мире. И я говорю не об оборотнях и прокажённых, с которыми Ты когда-то боролся. Я говорю о Тебе. Об Ангелах. Ты был на Земле. Ты защищал людей. Наказывал их. Так сделай хоть что-то для нас. Объедини своих детей. Пусть они увидят, какой Ты на самом деле. Помоги им понять истинную природу Бога. Но Ты никогда не слушал нас. Не хотел слышать. Значит, войны не избежать. Значит, братоубийство и падение Рая неизбежны. Что ж… пусть будет так. Но знай: я не хотел этого. До скорой встречи, Отец. Надеюсь, Ты будешь рад нас видеть.

Ты – Отец. В Твоих руках ключи от всех врат. Но ответы, что за ними, горьки, как полынь, и холодны, как звёзды. Почему Ты отдал нас на растерзание ветрам? Почему не спас, когда мы тонули в бездне? Ты увидишь не детей. Не наследников. Ты увидишь тех, кто выжил. Несмотря ни на что. Объедини нас, Отец. Не ради власти. Ради любви. Пусть предательства станут уроком, а не приговором. И когда мы встретимся – пусть это будет не бой, а объятие. Не война, а мир, выкованный на руинах прошлого.

И когда мы встретимся – пусть это будет не бой, а объятие. Не война, а мир, выкованный на руинах прошлого. Но мир – удел сильных, а не безумцев. А Михаил был безумен в своей жажде порядка. Его шаги уже отдавались в каменных сводах, предваряемые лязгом доспехов его личной гвардии. Не ангелов, нет. Архангел давно перестал доверять небожителям. Его окружали хмурые молчаливые твари, выкованные в глубинах Геенны из металла и ненависти. Ходячие крепости, лишенные воли, в которых лишь искра его повеления заставляла светиться тусклые глаза-щели. Война началась. Прямо сейчас. И её первая битва должна была произойти не на поле брани, а в сердце того, кто считал себя непоколебимым.

В сердце Михаила. Я стоял в тронном зале, том самом, где когда-то звучал наш смех, где Люцифер бросал вызов с ухмылкой, а я с холодным любопытством наблюдал за игрой, в которую, как мне казалось, мы никогда не будем играть всерьёз. Теперь зал был пуст и молчалив. Мрамор, отполированный до зеркального блеска, отражал лишь призраки былого величия.  Если бы Отцу было не все равно не было бы этой войны и вражды между кровными братьями. Но увы, он давно не слышит молитв и прощений если для него нет выгоды – след Михаила.

Глава III. Война

Я проснулся в тот странный, зыбкий час, когда ночь уже не властвует, но и день ещё не наступил. Последние звёзды, бледные и нерешительные, словно боялись исчезнуть, цеплялись за небосклон, мерцая в предрассветной дымке. Время было пограничным – ни свет, ни тьма, ни сон, ни явь. Время, когда завеса между мирами истончается до прозрачности.

Комната была погружена в синеватый полумрак, но я не зажигал свечей. Мне хватало тусклого света, пробивавшегося сквозь узкое окно, чтобы разглядеть ингредиенты, разложенные на каменном столе.

Компоненты обряда

Аконит – его листья, тёмно-зелёные и заострённые, напоминали клинки, отравленные тысячелетней злобой.

Корень аира – скрученный в тугой узел, будто сама земля сжала его в кулак, не желая отпускать.

Ягоды омелы – бледные, почти прозрачные, липкие на ощупь, словно застывшие капли лунного света, собранные в полночь.

Акромантул – его яд шипел в стеклянной колбе, пузырясь и извиваясь, как живой.

Сердце дракона – даже мёртвое, оно пульсировало в чаше, сжимаясь и разжимаясь в такт забытым битвам, всё ещё храня древнюю ярость.

Рубин и чёрный лунный камень – они лежали рядом, мерцая в слабом свете, словно глаза незримого наблюдателя, следящего за моими действиями.

Приготовление зелья

Я начал с воды – ровно 500 мл, отмеренных с каменной точностью. Жидкость плеснулась в котёл из обожжённой глины, его стенки тут же покрылись испариной.

Листья аконита – я измельчил их в порошок, острый и горький, от которого першило в горле.

Корень аира – натёр на костяной тёрке, и его резкий, пряный запах смешался с горечью аконита.

Три капли акромантула – жидкость в котле вскипела мгновенно, выпуская ядовитый пар, от которого задрожали стены.

Ягоды омелы – раздавил ладонью, и их сок, липкий и холодный, стекал между пальцев.

Запах стал острее стали и горше пепла – смесь боли, гнева и чего-то древнего, забытого. Последние штрихи.

Я мешал зелье плавными, ритмичными движениями, словно колдовал не только руками, но и самой тишиной вокруг. Цвет менялся:

Сначала – грязно-коричневый, как болотная жижа.

Потом – тёмно-зелёный, как лес в сумерках.

Наконец – насыщенный изумруд, ядовитый и живой.

Затем я добавил сердце дракона (оно растворилось с шипением), рубин (распался на алые искры) и лунный камень (растаял, как лёд в пламени).

Котёл зашипел, пар поднялся спиралями, вычерчивая на потолке древние руны, которые тут же исчезали, будто их стирала невидимая рука. Через полчаса я процедил смесь в чашу-грааль. Зелье было:

Густым, как сироп.

Мутным, но с мерцающей поверхностью, будто под тонкой плёнкой скрывалось пламя.

Оно должно было быть холодным – но, когда я коснулся чаши, пальцы обожгло, словно я сунул их в раскалённые угли. Оставался последний компонент.

Воздух был густым, пропитанным железом и тлением -тяжёлый коктейль из запёкшейся крови, гниющей плоти и чего-то ещё, чего нельзя было назвать. Что-то древнее, тёмное, впитанное этими стенами за века страданий.

Факелы коптили, отбрасывая дрожащие тени на каменные стены, и их свет казался болезненным, словно стыдливым, будто и он не хотел видеть того, что происходило здесь. Брат лежал на узкой койке, бледный, как луна за пеленой дыма – не живой, но ещё и не мёртвый. Его крылья, некогда ослепительно-белые, сияющие, как первый свет творения, теперь походили на изорванный пергамент, испещрённый шрамами, следами былых сражений, которые он проиграл. Перья, некогда мягкие, как облака, теперь торчали клочьями, обожжённые, покрытые запёкшейся кровью и пеплом.

Он повернул голову, и в его глазах – глазах, которые когда-то горели огнем гордыни, – я увидел не ненависть. Не ярость. Только усталое понимание. Тишина между нами была гуще лазаретного смрада.

– Она тебя не любит. – сказал я наконец, и слова повисли в воздухе, тяжёлые, как лезвие гильотины перед падением. – Ты для неё – лишь тень надежды, которую она дарит, чтобы отнять. Когда ты скучаешь, страдаешь, умираешь в одиночестве… она уже в моей постели. – я сделал паузу, давая каждому слову вонзиться в него глубже.

– Она навестила тебя хоть раз? – мой голос звучал язвительно, но внутри что-то сжималось – старый, глупый укол. Мы были братьями. Когда-то. Даже близкими.

Люцифер медленно закрыл глаза, как будто пытаясь стереть образ, который я ему нарисовал. Потом снова открыл, не желая даже смотреть в мою сторону.