Елин Пелин – Избранное (страница 69)
Откуда-то прибежали дети и стали громко кричать:
— Смотрите, сумасшедший, сумасшедший пришел!
Они стали бросать в монаха камни, непрерывно улюлюкая.
Отец Еникий остановился и, обернувшись к ним, промолвил:
— Подойдите, ребятки. Я вам дам по воробушку и спою.
Сердечная, добрая, веселая улыбка его покорила детей. Они окружили его, однако держались подальше — из страха перед собаками, которые шли за ним не отставая. Тогда монах обернулся к животным и велел им идти по своим дворам.
Собаки покорно остановились, потом повернули обратно и затрусили каждая к себе. Тогда дети подошли к монаху и стали с удивлением глядеть на воробьев, сидящих на нем спокойно и смело, будто на дереве.
— Вот сейчас я подарю каждому из вас по воробушку, — сказал Еникий и, протянув руку, велел воробьям полететь и сесть каждому на ребенка.
Пташки вспорхнули и уселись на шапки, на плечи детей, а те радостно закричали, запрыгали. Еникий стал прыгать вместе с ними и запел веселую песню.
Тут из ворот высыпали мужики и бабы. С удивлением глядели они на веселого монаха.
— Господи, — закрестились старухи. — Не то тронулся, не то пьян, бедненький.
Но красивое лицо монаха сияло счастливой, сердечной улыбкой, и в кротких глазах его светились доброта и ум.
Слух о чудно́м монахе мгновенно облетел село; по всем улицам засновали любопытные, стремясь его увидеть. Мужчины, женщины, дети, даже немощные старцы сбежались на площадь, где остановился Еникий со стайкой ребят, на чьих шапках спокойно сидели, бесстрашно посматривая вокруг, воробьи.
— Колдун, колдун! — зашушукались бабы.
— Нет, это дьявол, сам дьявол! — сказал кто-то. — Держите его. Надо его связать и посадить в тюрьму.
И несколько человек, растолкав собравшихся, с бранью схватили монаха.
— Погодите немного, — сказал он, улыбаясь. — Вы ничего не знаете. Я никому не делаю зла. Я хочу только вас повеселить. Вижу, что вы мрачные, повесили носы, устали от работы, вижу постаревших от беспросветной жизни юношей, вижу девушек, повязанных платком по-вдовьи. Это неугодно богу. Поглядите на нивы, какие они зеленые, поглядите на пестрые от цветов луга, поглядите на цветущие деревья, поглядите на мушек, бабочек, пчел, на цветы и на растения — какие они радостные. А вы, люди, почему такие мрачные? Юноши и девушки, бегите домой, наденьте новые одежды и возвращайтесь сюда; заведите хоровод, а я вам поиграю.
Еникий говорил просто и с такой улыбкой, что всем стало весело, у всех в душе проснулся какой-то живительный трепет, какая-то неясная, но чудная надежда. Схватившие отпустили его. Девушки и парни с громким смехом и криками разбежались по домам, но скоро вернулись в одеждах, надевавшихся только на пасху, и веселыми кучками обступили монаха.
Он сказал им:
— Вы украсили свою молодость и ободрили души свои. Взгляните, как вы теперь прекрасны, как вы озарили, словно солнце, мрачное свое село. Вечно да будет солнцем молодость ваша! Ныне ангелы витают над вами, и бог берет вас под свою защиту.
И, смеясь, Еникий вынул свирель и заиграл быстрый плясовой напев. Вокруг него закружил кипучий хоровод. Весь вечер село провело празднично, а на другой день все поле звенело песнями работающих девушек.
Монах переходил из села в село, и всюду народ ждал его с открытым сердцем. Проходя по полю, он останавливался возле жнецов и жниц, пел им или играл на свирели, а вечером сворачивал к источнику или колодцу, где собирались девушки и парни, раздавал им цветы, что нарвал днем по лугам и рощам, учил их новым песням и пляскам, которых они не знали.
Весь бедный край, по которому ходил Еникий, ожил. В душах поселилась надежда, уже их оставившая. Зависть и злоба исчезли. Люди начали глядеть друг на друга по-братски, друг другу помогать, любить друг друга. Еникий не говорил о боге и никого не стращал им, но бог сам вошел в озаренные надеждою души, и они стали добрей. Народ начал видеть в труде не муку, а благодать. Нивы очистились от бурьяна и терний и утроили плод свой. И сердца воспрянули.
Но бессмертный враг рода человеческого — дьявол — был недоволен. Он всюду ходил за Еникием и старался вырвать из сердец людских посеянные монахом надежды. И находил такие души, в которых ему удавалось заронить зависть и клевету. Скоро предержащая власть, оберегавшая души от падения, силой закона объявила Еникия безбожником, послала стражу взять его, посадила его в темницу и приговорила, как орудие дьявола, к сожжению живьем.
В назначенный день собрался народ, среди которого ходил Еникий. Женщин и детей насильно согнали к большому костру. Привели связанного монаха. Прекрасное лицо его было весело, и не было на нем бледности, вызываемой страхом. Увидев вокруг знакомый народ, украдкой плачущий, он улыбнулся и запел. Он запел одну беззаботную песенку, которою часто веселил молодежь. Стража зажгла костер. Бурное пламя охватило сухие дрова, взвилось ввысь.
Схватили монаха, чтобы бросить его в огонь, как приказано. Но он остановил их улыбкой, промолвив:
— Оставьте меня. Я взойду сам.
И, воспев хвалебную песнь богу, он подошел к костру, поднялся по горящим толстым бревнам и вступил в середину огня. В толпе послышались вопли, причитания. Женщины упали на колени и, уткнувшись лицом в землю, рыдали. Никто не хотел поднять глаз и смотреть на муки веселого монаха, который ободрил их, оживил, преобразил своими песнями, весельем и кротостью. Но вот из костра полилась песня. Монах пел, сияя улыбкой, прекрасный, ласковый, вдохновенный, и огненные языки вокруг него превращались в цветы, пускали высоко вверх извивающиеся зеленые стебли, и оттуда посыпались благоухающие цветы — белые, розовые, алые. Еникий рвал их обеими руками и кидал народу, а тот стал кричать, петь хвалебные песнопения богу и плясать вокруг как безумный. Стража в ужасе разбежалась, а народ потянулся вслед за монахом, который сошел невредимый с костра, превратившегося в цветочную беседку.
И пошел он опять среди народа со своими жизнерадостными песнями, что дарили надежду. Люди больше не падали духом, не унывали, у них проснулось желание трудиться и жить лучше. В сухих полях выкопали глубокие колодцы. Провели воду из гор, и расписные фонтаны забили по селам. Сады зазеленели, плодовые деревья появились во дворах, окна домов украсили горшки с цветами. Женщины и девушки похорошели, мужчины приняли молодцеватый вид. Что-то новое народилось в этом углу земли: это была надежда, греющая, ободряющая, привязывающая к жизни…
Веселый монах умер. Бог, которому он служил всем сердцем своим, как только мог, взял его к себе, а люди зарыли тело его возле монастыря на той красивой полянке в лесу, и ангелы каждую весну сажают там множество разных цветов.
Я, ты, он
МИЛАЯ РОДНАЯ КАРТИНКА
Летний день. Еду в телеге.
Ширь, нивы, луга. Опять нивы, опять луга, опять поле. Посреди поля белая часовенка. Внутри спрятан контрабандный табак. Снаружи торчит крест. На кресте сидит невидимый ангелок, принесший благодать божью.
Возле часовенки — колодец. В колодце — холодная вода, бьющая из сердца матери-земли. Над колодцем — журавль. А бадью утащили.
Свернул утолить жажду: не тут-то было.
Еду дальше.
Телега стучит. Летний день. Ширь, нивы, луга, поле. Посреди поля — белая часовенка. Внутри спрятан контрабандный табак. Снаружи торчит крест. На кресте сидит невидимый ангелок, принесший благодать божью.
И так далее, и так далее.
Милая родная картинка! Не однажды радовала ты душу мою, не однажды туманила мне глаза слезами, чтоб я не мог видеть всех подробностей твоей красоты.
Вечный шоп, который везет меня, безучастен, как его кобыла, и к красотам вокруг, и к отсутствию бадьи.
— Утащили, — говорит он. — Новая была, так, может, кто взял для своей надобности.
В голосе и словах его нет ни возмущения, ни протеста. Напротив, в них слышится какое-то оправдание сделанного и некоторая зависть к тому, кто взял ее для своей надобности.
Плодородная маленькая котловинка, по которой лениво течет большими извивами река, нежится на жарком июльском солнце и молчит, молчит. Нынче праздник, нигде не видно работников. Буйная рожь уже начала золотиться. Пестрящая цветами густая зеленая трава покрывает луга. Упоительно пахнет клевером. В развесистых ветвях деревьев порхают парами смертельно влюбленные друг в друга горлицы. Вездесущие воробьи садятся стайками на пыльную дорогу и что-то ищут.
Перед нами высятся, живописно раскинувшись, невысокие горные отроги — одни голые, другие лесистые; над ними — маленькая тучка, а за ними — синяя даль, глубокая, лазурная, манящая твои мечты.
— Красивые места, дядя Митре, — обращаюсь я к извозчику.
— Э, что тут красивого! — безучастно откликается дядя Митре, щетинистая голова которого была бы отличной щеткой для дымоходов.
Без всякой нужды вытянув кнутом старых кобылок, которые все равно быстрей не пойдут, он опять погружается в свое философское безмолвие. А на кобылок слетелись мухи со всей окрестности. Набились под пах, под хвост, налипли за ушами, под брюхом. Нетерпеливо дергаются бедные скотинки, делают жалкие попытки хвостом, ногами, ушами согнать этих паразитов, почесать, где зудит: дядя Митре крепко держит вожжи в руках, у него не больно-то пошевелишься.