Елин Пелин – Избранное (страница 68)

Несказанно изумились старцы, увидев однажды вечером, что маленький послушник гонит домой коз, а по обе стороны от него идут и трутся о его колени два больших волка.

— Прогони их, ты играешь с дьяволом, — строго сказал ему игумен.

Мальчик что-то сказал волкам, погладил их, и они убежали в лес.

После ужина монахи собрались и долго беседовали. Ими овладела боязнь.

— Тут замешан сатана, не иначе, — сказал игумен. — Или этот мальчик — сам искуситель, который сюда втерся, чтобы нас погубить.

И решили благочестивые монахи отслужить в полночь всенощное бдение, прочитать молитвы над мальчиком и повесить ему на шею освященный крест. Ежели он воплощение лукавого — пусть лопнет и рассеется.

Мальчик со смирением выслушал молитвы, а когда ему повесили на шею крест, поцеловал всем руки и расплакался от умиления. Тут монахи убедились, что душа его чиста и невинна. И когда ему исполнилось двадцать лет, постригли его в монашество и приняли в братство под именем Еникия.

Каждый день, после вечерни, поднимались они вместе с новопосвященным по крутой тропинке на полянку среди высоких скал возле монастыря, садились там и вели душеспасительные беседы.

Они отреклись от всего плотского, земного и удалились в горное затишье, в стены монастыря для пустынножительства и покаяния. Постом, молитвой, воздержанием и умерщвлением плоти стремились они возвысить души свои до бога и перейти чистыми в его селения. Юный Еникий смиренно слушал их наставления, обращая прекрасные синие глаза свои к небу, и душа его исполнялась блаженством, подобно тому как гора исполняется благоуханием от цветов липы. Чем прекрасней становилась душа его, тем прекрасней становилось и лицо. Несмотря на пост и воздержание, тело его стало рослым и гибким, дышало силой и здоровьем. На розовых щеках его, цвета подрумянившегося пшеничного хлеба, появилась мягкая кудрявая бородка, волосы завились темно-золотыми колечками, синие глаза сделались глубокими, словно небесная лазурь, и сияли, как солнце.

Монахи глядели на него с удивлением, опасаясь, как бы этот расцвет силы и здоровья не погубил душу юного Еникия. А он целыми днями бродил, смирный и беспечный, подметал маленькую церковь, сажал цветы в садике, поливал их, а когда они расцветали, делал большие букеты и ставил их в глиняной чаше на маленький столик у себя в келье. Иногда же закладывал букетик за ухо, под камилавку, весело расхаживал взад и вперед и пел песни, которым научился еще ребенком у деревенских парней.

Все это не нравилось подвижникам, и однажды вечером, после беседы на скалах, куда Еникий пришел с букетиком герани за ухом, игумен сказал ему:

— Еникий, любовь твоя к цветам — мирское увлеченье; поэтому она грешна. Цветы напоминают о любви между мужчиной и женщиной. Самоотречение требует, облекшись в черное, бежать таких помыслов.

Еникий поглядел на игумена своими прекрасными глазами и промолвил:

— Цветы — самые прекрасные создания бога. Он посеял их на земле как пример красоты и чистоты.

— А песни, что ты поешь? — нахмурившись, спросил игумен, уставив на юношу испытующий взгляд.

— Это цветы, которые растут в душе человеческой по вдохновению божьему, — венки из самых чистых слов. Птички тоже славословят песнями творца вселенной.

— Еникий, мысли твои еретические… Страшись богохульства, — сказал игумен, вставая.

Монахи последовали за ним в молчании. Еникий остался на скале один. Солнце заходило, и горные долины наполнились тенью. Молодой монах устремил задумчивый взор вниз — туда, где раскинулось широкое поле, где в бедных деревушках жили люди, и спросил себя: «О чем они там думают, — те, кто трудом добывают хлеб свой?»

При этих словах в пустыне раздался чей-то громкий смех. Мороз пробрал монаха по коже: смех этот показался ему злым и зловещим.

Посмотрев в ту сторону, он увидел, что в нескольких шагах от него, на краю пропасти, покачивая ногой, сидит лукавый.

— Ты — сатана? — строго спросил Еникий.

— Узнал, — ответил рогатый.

— Я узнал тебя по твоему мрачному лицу и по смеху, который не похож на человеческий, потому что звучит как шум низвергаемых в пропасть камней. Но зачем ты пришел?

— Меня привлекли твои мысли, и я пришел потолковать.

— Я не думал о тебе.

— Но думал, как я.

— Сохрани боже! — промолвил молодой монах и перекрестился.

— Твой крест не страшит меня, потому что твой вид привлекает.

— Ты, видно, пришел меня искушать?

— Я пришел кое о чем спросить тебя. О чьем спасении печетесь ты и твоя монастырская братия? И почему бежите людей?

— Чтобы не касаться зла, которое ты внушаешь, удалились мы в пустыню. Чтобы очистить души свои и сделать их достойными милости творца…

— Вы печетесь только о себе.

— Каждый должен думать о своем собственном спасении.

— Вы — мои рабы.

— Нет, искуситель, мы — твои враги.

— Покинуть ближнего и думать только о себе, это и значит быть покорным слугой моим.

Сатана рассмеялся сухо и резко, и в глазах его вспыхнули искры торжества.

— Уходи! — сказал Еникий, почувствовав в душе боль. — Уходи!

Но лукавый сидел, качая ногой и глядя настойчиво, нагло на молодого монаха.

Еникий три раза перекрестился и, повернувшись, стал спускаться по крутой тропинке к монастырю. И пока не скрылся, слышал у себя за спиной ехидный смех дьявола, похожий на шум камней, низвергаемых в пропасть. Еникий почувствовал, что пропасть эта — его собственная душа.

Он пошел к себе в келью, долго молился там и лег поздно. Но спокойный сон, который до тех пор всегда посещал его по ночам, на этот раз не пришел. Кошмары мучили юношу, посвятившего себя богу. Он метался на белой постели, и одна мысль терзала его совесть: «В самом деле, кому я служу? Богу? Он создал меня человеком; но по-человечески ли я служу ему, как на свой лад служат другие создания? Или я служу себе?.. Примет ли он душу, чуждающуюся подвигов, радостей и скорбей, которые он создал для нее? Или в самом деле я служу искусителю, который посетил меня?»

На другой день Еникий появился перед братней бледный, печальный, полный отчаяния. Они стали его расспрашивать, но он молчал. В тот день он забыл полить цветы. А вечером, когда все пошли, как обычно, беседовать над скалами, Еникий поцеловал игумену руку со словами:

— Братия, я хочу перед вами исповедаться. Вчера вечером меня на этом самом месте посетил лукавый, и я беседовал с ним.

Застигнутые врасплох словами Еникия, братья начали креститься. Игумен поглядел на него испуганно.

— Что ты говоришь, сын мой! Ты сошел с ума или бредишь?

— Я говорю чистую правду, отец мой.

И Еникий, опустив глаза, рассказал о своей встрече с дьяволом и повторил тот разговор, который с ним имел. А когда окончил, в стороне послышался резкий, холодный смех, и мороз подрал монахов по коже. На скале, на том самом месте, где вчера его видел Еникий, спокойно сидел дьявол. Рога его были выше кустов, а ноги болтались над пропастью.

Прервав свой наглый смех, он обратился к монахам с такими словами:

— Вы стары и не нужны жизни. А те, кто не нужен жизни, не нужны ни богу, ни мне… Вот молодой Еникий — мой.

Эти слова повергли всех в ужас. Но Еникий мужественно вскочил на ноги и, сверкнув глазами, грозно крикнул:

— Ошибаешься, лукавый! Я тебе не слуга. Бог пошлет мне силу уничтожить тебя!

Быстро подбежав к дьяволу, он изо всей силы пнул его ногой в спину. Дьявол со стоном свалился прямо в пропасть. Всем было слышно, как там внизу что-то лопнуло, словно бурдюк, и вокруг распространилось нестерпимое зловоние.

— Я его убил, — торжествующе воскликнул Еникий. — Бог дал мне мужество уничтожить его.

Пораженные чудом, монахи снова погрузились в молчание и стали спускаться по тропинке, непрерывно крестясь.

Утром, когда взошло солнце, они увидели, что скала, с которой Еникий столкнул дьявола, обрызгана кровью, а под ней вырос странный бурьян, распространяющий нестерпимое зловоние.

В этот день душа Еникия освободилась от тяжкого гнета, который давил его. На лице его появился румянец, а глазам вернулась прежняя чистота небесной лазури. Сердце его развеселилось. Он заткнул себе за ухо пестрый букетик, собрал птичек и пел им, поливал цветы и громко беседовал с горным эхом.

— Еникий, — сказал ему игумен, с печалью наблюдавший за юношей, — ты думаешь, что уничтожил дьявола? А я вижу, что он вселился в тебя и ты угождаешь ему деяньями своими.

— Нет, отец мой, душа моя спокойна. Я весел по божьему велению и по его велению хочу отказаться от подвигов в монастыре, чтоб посвятить себя подвигам среди людей. В шалашах и селах живут люди, бедные и богатые, и целый день ковыряют землю; они страдают и умирают, не зная радости. Я пойду служить им.

— Как же ты будешь служить им, неопытный, неподготовленный?

— Буду играть им на свирели, петь, доставлять им веселье и радость. И злые станут добрыми, а добрые не будут становиться злыми.

И на другое же утро Еникий приколол себе на грудь, к черной своей рясе, букетик красивых горных цветов, взял свою пастушью свирель и спустился вниз, к селам, где жили люди.

Несмотря на праздничный день, в первом селе, куда вошел Еникий, было пусто и печально. На улицах — ни души. Собаки, почуяв незнакомца, выскочили из своих грязных дворов и принялись на него лаять. Но мягкий голос и солнечная улыбка его сразу их успокоили: они стали тереться у его ног, радостно повизгивая. Еникий достал свирель и заиграл. Воробьи слетелись со всех сторон, сели ему на плечи, на руки, на камилавку. Собаки дружелюбно пошли за ним по пятам, а петухи и куры взлетели на плетни — поглядеть на эту забавную процессию.