Елин Пелин – Избранное (страница 67)

Пророк остался один. Он стал хлестать бичом по камням и взревел:

— Выходите, подставляйте себя под бич мой! Над головой вашей нависла стихия! Гнев божий идет мне на помощь!

Но вокруг никого уже не было. Молнии вторили свисту его бича, удары грома заглушали слова его. Вдруг земля у ног его задрожала, каменная мостовая задвигалась, как бы бурля. Вся улица заходила ходуном. Одна за другой разверзались ямы, пропасти и тотчас закрывались опять. Откуда-то доносился подземный гул, будто земля рушилась.

— Господи, дождался я торжества гнева твоего! — воскликнул пророк, воздев руки к небу в душевном ликовании.

Мрачное лицо его искривила страшная улыбка.

Камни под ногами его кипели, и он двинулся вперед, чтоб избежать провалов, то увлекавших его вниз, то выбрасывавших кверху. Он бежал по улицам, и земля под ним дрожала, подбрасывая его, как игрушку.

Пророк обвел глазами вокруг себя, ища приюта и опоры, и вдруг с ужасом увидел, что земля трясется только у него под ногами, а дома вокруг стоят спокойно, неподвижно. Тогда он бросился бежать по той улице, что вела вон из города. Всюду, где ступали босые ноги его, земля с гулом пучилась вверх и с гулом проваливалась. Охваченный ужасом, измученный, с окровавленными ногами, пророк выбежал наконец из города на зеленую волнистую равнину, простиравшуюся до самых гор. Тут он обернулся посмотреть на погибающий город.

Небо было темное, земля гудела и грохотала, но улица, по которой он выбежал, лежала спокойно — ни одни камень не шевелился.

«Милосердный господь не захотел погубить их, но подкрепил мою угрозу своею», — с гордостью подумал пророк.

Но когда он поднял руки к небу, чтоб возблагодарить всевышнего за подтверждение своего призвания, земля под ногами его снова заколебалась и откуда-то послышался тысячегласый звериный вопль. Стаи собак с воем выскочили из темноты и бешено помчались к пророку. Он поднял бич с угрозой и бранью, и они разбежались, но потом опять напали на него. Белые зубы их впились в его власяницу, разорвали ее на куски и совсем стащили с плеч. А семижильный бич перегрызли — жилу за жилой.

Пророк остался голый. Он бросился, как призрак, через поле. Молнии слепили его, ветер сбивал его с ног и трепал его длинные волосы. А собаки беспощадно, свирепо гнались за ним, и от их ужасного воя кровь стыла у него в жилах. Земля ходила под его ногами.

Всю ночь бегал пророк, охваченный ужасом, забыв о своем призвании, забыв о добре и зле, движимый одной только силой: чувством самосохранения, жаждой найти устойчивую опору, желанием избавиться от преследующих его собак.

Утром, когда солнце вновь залило своими лучами землю, он перевалил холм, за которым открылись пестреющие цветами тихие поляны. Но и тут не мог он остановиться. Земля не держала тела его. Трепеща и шипя, она треснула и поглотила его, а потом, изрыгнув, закинула далеко. Там старик овчар пас стадо, беспечно играя на маленькой свирели. Увидев, что земля изрыгнула испуганного голого человека с обрывком бича в руке, старик подошел к нему и спросил:

— Отчего земля не принимает тебя? Кто ты?

— Я посланец божий. Пришел во имя бога наказать грешников. Земля не принимает меня, оттого что призвание мое еще не свершено.

— Земля не принимает людей, пока они не станут совсем добрыми, то есть пока не умрут, — сказал старик.

— Укажи мне убежище, где я мог бы скрыться, потому что я гол. Мне надо отдохнуть и починить бич свой, — попросил пророк.

— Ступай прямо к горе, господь направит тебя, — ответил старик, указав ему посохом, куда идти.

Пророк взглянул в ту сторону и покорно пошел. Земля успокоилась, и собаки исчезли. Небо было ясно, солнце в высоте спокойно сияло. Стыдясь наготы своей, он спешил, прячась на межах, за терновником, за мелкими кустами.

Он стал подыматься на гору, идя вверх по течению речушки, вившейся между высокими, странной формы, скалами. Колючие, жилистые заросли ежевики покрывали их подножие. В этом укромном, безопасном месте пророческий гнев снова вскипел в душе его, и он стал рвать длинные плети ежевики, чтобы поправить свой бич.

Вдруг чья-то сильная рука схватила его за плечо и чей-то голос повелительно промолвил:

— Остановись!

Пророк в страхе и удивлении выпрямился. Перед ним стоял Иисус Христос с пастушьим посохом в руке — тем самым, каким старик овчар указывал ему дорогу.

— Ты узнаешь меня? — кротко спросил Христос.

— Я узнал тебя, господи! — воскликнул пророк и хотел пасть на колени.

Но Иисус удержал его.

— Нет, ты не узнал меня, окаянный, — сказал он. — И не знал прежде. Меня не знает тот, кто исполняет заповеди мои с гневом и злобой. Твое сердце было каменным, — так стань же камнем!

Иисус простер десницу свою.

И доныне среди скал той горы стоит пророк — голый, окаменелый, с оборванным бичом в руке. Птицы и звери бегут его. Река прячется под скалами от его взгляда, и вокруг царит мертвая пустыня.

1934

ВЕСЕЛЫЙ МОНАХ

Наверху в горах есть старый монастырь Святой троицы, труднодоступный и потому почти совсем заброшенный. Придвинутый к подножию больших сыпучих скал, принявших причудливые формы чудовищ, окруженный обвалившейся каменной оградой, потонувший в бурьяне, с почернелыми от времени, покосившимися, полуразрушенными строениями, с покрытым травой двором, на котором торчат несколько жалких, умирающих деревьев, он глушью и пустынностью своей наводит печаль и страх.

Церковка, сохранившаяся бог знает с каких времен, расселась под тяжестью поросшей мхом черепичной крыши. Покривившиеся каменные стены подперты толстыми, уже прогнившими бревнами и хотя местами заново оштукатурены, но ушли в землю, и сводчатая дверка стала похожа на вход в пещеру. Чтобы войти в нее, надо согнуться в три погибели. Внутри пахнет разрытой могилой. От больших неровных плит, которыми устлан пол, веет смертным холодом. Солнечные лучи, даже бьющие прямо, не могут проникнуть сквозь глубокие маленькие окошки, затянутые густой паутиной, и лики на образах бледны, как у мертвецов. Угасшие очи их глядят безучастно и безнадежно.

Обширные леса, когда-то освежавшие и украшавшие всю окрестность, давно исчезли. Ливни промыли овраги и смыли дороги. По голым склонам злокачественными струпьями блестят лиловые оползни. Источники, которыми изобиловали долины, пересохли, и на месте их зеленеют теперь ямы со стоячей водой, к которым не подходит ни одно животное.

Сам бог отвернулся от этого места, и народ перестал ходить сюда на поклонение. Только старый монастырский повар да один сосланный в наказание монах лениво прозябают там, и неприветливость их отгоняет от этого места все живое. Орлы вверху, на скалах, покинули свои гнезда, ласточки не чирикают под стрехами. Не слышно голоса горлинки. Филины и совы улетают прочь. Только пауки по темным углам ткут свои сети и качаются на карнизах пустых горниц.

А внизу, в лощине, не особенно далеко от всей этой мертвечины, находится чудное место: ровная широкая полянка, защищенная поросшими мхом и дикой геранью скалами, влажными от вечно точащихся струй. У подножия их сверкают кипучие холодные родники, собирающие воды свои в тихую, спокойную речушку. Посреди поляны — Святая могила. Это место отмечено камнем, повитым плющом, а возле камня находится маленькая куртина, где каким-то чудом растут рядом, словно собранные и посаженные добродетельной молодой женщиной, все цветы, какие можно найти в этих горах. Здесь цветут по очереди все они — от первой весенней фиалочки до осеннего крокуса, покрываемого первым снегом. Вокруг собираются тысячи птиц, а по ночам к реке сходится с гор на водопой множество животных. Они спускаются на поляну, кроткие и спокойные, — никто ни на кого не нападает. Волк и серна, лисица и куропатка утоляют жажду бок о бок.

Оттого и люди идут сюда с надеждой получить исцеление своих душевных ран. Скорбящие, страждущие от тоски и мрачных мыслей, влюбленные без взаимности, счастливые молодожены, осиротелые дети, бездетные и многосемейные — все приходят с молитвой поклониться Святой могиле и умыть лицо целебной водой.

В могиле этой лежит не святой или мученик, чье имя занесено в святцы. И в церковных книгах нет песнопений, посвященных ему. Имя его мало кому известно. Но бог принял подвиг его и невидимой своей заботой поддерживает свежесть цветов на его могиле.

В этой могиле, на которой цветут в свой черед все цветы здешних гор, покоится молодой монах Еникий, прозванный когда-то Веселым монахом.

Выросши круглым сиротой у чужих людей и едва достигнув десятилетнего возраста, он был отдан послушником в только что основанный монастырь Святой троицы. Монахи сделали его козопасом, а по праздникам посвящали в церковный чин и поучали слову божию. Большую часть времени мальчик проводил в лесу один-одинешенек, с молчаливым стадом, играл на самодельной свирели и, улегшись навзничь на какой-нибудь поляне, смотрел в небо, слушал биенье своего маленького сердца и размышлял о жизни и мире, который был далеко. В лесу он встречал разных животных и, привыкнув к ним, ничего не боялся. Он научился так искусно подражать крику зверей и птиц, что мог подманить волка и зайца. Умел собирать воронов в стаи. Подзывал серн и так ласково говорил с ними, что они приближались к нему и брали хлеб из его рук. Воробьи садились к нему на плечи и на голову, радуясь, когда он обращался к ним. Он носил зерна в мешочке и кормил их. Зайчата подходили к нему, становились перед ним на дыбки и часами глядели на него. Он укрощал змей свирелью, и они, ласкаясь, ползали у него по рукам и по шее, кроткие и послушные. Вызывал из лесу разных птичек и пел им песни, которые сам придумывал, а они его слушали, благодарные. Знал, где гнезда горлинок, и носил пищу матерям, сидящим на яйцах. Волки лизали ему руки и не трогали стада.