Елин Пелин – Избранное (страница 70)
— Но, но, но, не заедят небось, — корит он их, когда они начинают очень уж беспокоиться, и вытягивает их кнутом.
— Как же не заедят, дядя Митре. Ишь какие гады: прямо облепили.
— Да ведь и шкура крепкая, не то что у нас с тобой, — философски оправдывает природу дядя Митре и снова погружается в небытие.
Меня мучит жажда.
— Останови-ка, дядя Митре: я из реки попью.
— Грязная она, грязная. Там гусей полно.
— Да я их пить не стану, — говорю я в тон его философскому взгляду на вещи.
— Их не станешь, а всё какую лягушку сглотнешь.
Красноречие дяди Митре удерживает меня. Он успокаивает меня сообщением, что близко село и там — хорошая холодная вода.
В самом деле, дальше дорога поворачивает и идет вдоль реки. Поле сузилось, мы выехали на пойменный зеленый лужок между низких лесистых вершин, и напротив, в глубине этого лужка, на взгорье открылось еле видное среди зелени маленькое село.
Прелестный вид! Милая родная картинка! Подымаемся на пригорок, поворачиваем, спускаемся в другую низинку — и мы в селе.
Мелкие, как воробьи, ребятишки, полуголые, грязные, немытые, необстиранные, нечесаные, валяются в пыли. Заслышав стук телеги, они разбежались во все стороны и, остановившись по краям дороги, стали кидать в нас камнями.
— Уж такой в селах обычай, — пояснил дядя Митре. — Раз мне чуть голову не прошибли.
— Разве здесь нет школы, учителя, который бы их научил…
— Еще и этому их учить, кому же это в голову придет. Так и должно быть. Дети… — оправдал и это явление дядя Митре, поставив его в ряд обыкновенных природных явлений.
Вот фонтан. Хороший цементный фонтан, с двумя трубками. Вода бежит из них обильной струей, переполняя каменное корыто и выливаясь через край.
Митре останавливает лошадей. Я поспешно соскакиваю с телеги и направляюсь к фонтану.
— Стой! — кричит кто-то.
Навстречу мне бежит молодой крестьянский парень в изношенной одежде, с загорелым, истощенным от недоедания лицом раба.
— Эту воду пить нельзя, дяденька, — говорит он.
— Почему? — удивился я.
— Она отравленная.
— Как отравленная? Зачем же вы даете ей течь? Почему не остановите?
— На селе у нас все знают, и мы не пьем. А ваша милость — чужой, могли отравиться.
— Ты-то кто? — спрашиваю.
— Я — караульщик… Караулю, чтоб никто не пил.
— А другого фонтана нет?
— Пять есть, да все запретные.
— Тоже отравленные?
— Тоже, почитай, отравленные.
— Так где же вы берете воду?
— У нас колодцы есть. От дедов еще остались.
Караульный подозвал женщину, проходившую мимо с полными кувшинами воды.
— Стойна, дай-ка господину водицы испить.
Стойна подошла с кувшинами, и я напился чистой холодной воды. Напился и дядя Митре.
— Что же это за отравленная вода такая, приятель? — снова полюбопытствовал я.
— Она, ежели сказать, хоть и не отравленная, а все равно как отравленная. Не пьем мы ее, вот и все. Зарок дали и за детей зареклись — не пить. Пускай зря течет, окаянная.
— Никак не пойму, братец, в чем дело. С какой стати хорошая вода — и вдруг какая-то заклятая?
— Да теперь уж чего таить. Коли хочешь, скажу. Все мы, все село с собаками и кошками, принадлежим к сегодняшней партии. А фонтаны-то устраивали бывшие. Хотели, значит, водой нас подкупить, чтоб мы за них стали. А мы зареклись ту воду пить. И никому ее пить не даем. Я вот нанялся караулить.
— Ага, теперь понял… Ну, трогай, дядя Митре.
Мы выехали за околицу, поднялись на холм. Я обернулся, поглядел еще раз на живописное маленькое село. Оно утопало в зелени фруктовых деревьев и больших орешин. Вокруг него были разбросаны только начинавшие золотиться нивы… Порхают горлицы. Чирикают воробьи. Солнце радостно светит, и небо простерло свой безбрежный лазурный шатер.
Милая родная картинка!
ТОТ, О КОМ ВСЕ ХЛОПОЧУТ
Была назначена большая комиссия из важных лиц: всяких специалистов, ученых, академиков, экономистов, финансистов, инженеров, архитекторов, химиков, ботаников, зоологов, врачей, гигиенистов, филологов. Чтоб собраться, рассмотреть, обсудить и решить…
Что решить?
На первом заседании они так и не решили, что надо решать.
Задача была не из легких. Как вывести хозяйство из теперешнего тяжелого положения, как всесторонне улучшить условия жизни и труда бедствующих болгарских граждан, в особенности трезвых, трудолюбивых землепашцев и ремесленников?
Такой трудной задачи, само собой, не может решить ни одно правительство, из каких бы общепризнанных или самопризнанных авторитетов оно ни состояло: тут надобна комиссия, а то и несколько комиссий.
И вот была составлена означенная комиссия, призванная решить судьбу народа, и указ о ее назначении переполнил надеждами от края до края весь райский сад, носящий название Болгарии.
На втором заседании вопрос был до некоторой степени выяснен. Выступали лучшие ораторы, специалисты, высказывали глубокомысленные суждения, произносили громкие слова, и было установлено, когда должно состояться третье заседание.
На третьем заседании было решено, что на следующем заседании необходимо избрать ряд подкомиссий по отдельным вопросам.
На следующем заседании было решено, что на следующем заседании будет избрана комиссия, которая конкретизирует возникшие вопросы.
Возникшие вопросы так упорно не поддавались уяснению, что потребовалось создать комиссию, которая внесла бы в них некоторую ясность, то есть отделила главное от второстепенного.
И пошло как по маслу. Началась кипучая деятельность. Каждый день газеты помещали длинные отчеты, сообщая народу, что все устроится, что принимаются серьезные меры и что скоро состоится новое заседание комиссии.
Обнадеженный народ на радостях перестал трудиться, перестал работать, ел, пил, веселился, дожидаясь решений комиссии и посылая телеграммы с разными требованиями.
Все принималось во внимание, бумаги подшивались, архив разрастался, комиссии отпускались средства на наем помещения, оплату чиновников и другие подобные нужды.
Работа шла полным ходом. Год, два, три, пять лет, десять, двадцать…
Такого рода предприятия — дело не шуточное. Надо собрать статистические данные, изучить отдельные вопросы, которые связаны с другими вопросами, помельче, и так, мало-помалу, добраться до самого главного.
Но в результате продолжительных заседаний и вследствие тяжелого переутомления комиссия забыла, в чем заключается главное.
Снова собрались уважаемые члены комиссии. Мудрые головы их расположились рядами, как кочаны на огороде. Думают, рассуждают, спрашивают себя:
— В чем, собственно, оно заключалось?
Забыла комиссия главное, а народ забыл комиссию.
И стали два эти элемента существовать отдельно, — так сказать, совершенно самостоятельно.