Елин Пелин – Избранное (страница 65)
— Наверно, очень редко?
— Да нет, частенько, частенько, — с добродушной откровенностью возразил незнакомец.
— Где же ты находишь в горах женщин?
— Да их везде найдешь, была бы охота.
«Грешник, — подумал исповедник и поглядел на своего собеседника подозрительно. — Уж не дьявол ли это пришел искушать меня?»
Умиленное выражение на лице отца Никодима исчезло. Он принял строгий вид.
— Где же ты находишь женщин в этой горной пустыне?
— Да которые сами приходят…
— А другие?
— А другие к себе кличут в деревню.
— Вот как?!
— В одной деревне есть вдова одна. Часто меня кличет. И охаживает и обстирывает. А другая — та издалека приходит. Да об ней что толковать: другого района. Ну, поприглядней будет.
— Значит, две только?
— Да нет, еще три-четыре, почитай, наберется.
— Это грех, — с возмущением промолвил исповедник, вперив в собеседника угрожающий взгляд.
— Неужто грех? — удивился незнакомец. — А я не знал. Кто мне там скажет, в горах-то.
— Тяжкий грех, непростительный, — воскликнул священник.
— Ну, коли грех, я пойду, — с прежним добродушием и наивностью ответил незнакомец, стукнул дубиной и двинулся к выходу.
— Не знал, не знал я, — пробормотал он, и бубенчики на ногах у него запели.
Но вдруг он остановился, словно о чем-то вспомнив, обернулся к исповеднику и спросил с недоумением:
— Я — кто? Мужик?
— Ну да, мужик, — с досадой ответил отец Никодим.
— А это грешно: мужиком быть?
Отец Никодим растерянно промолчал.
Незнакомец стукнул дубиной и пошел. Бубенчики на ногах опять резво зазвенели.
Это рассердило исповедника. Он пошел вслед незнакомцу и сердито окликнул его:
— Эй, послушай, постой!
— Чего? — обернулся тот и остановился.
— Послушай, друг. Сними бубенчики. Ты зря привязал их… Слышишь? Слышишь?
Незнакомец, словно не услышав его, медленно вышел.
Отец Никодим остался во мраке, посреди пустой церкви, и долго стоял так. Размеренные шаги незнакомца, стук его дубинки и резвый звон бубенчиков мало-помалу исчезали вдали.
«Кто знает, — подумал отец Никодим, выйдя из задумчивости, — может быть, этот человек ближе к божьей правде. Он живет под самыми звездами».
ОНЕМЕВШИЕ КОЛОКОЛА
Это было накануне успенья пресвятой богородицы, храмового праздника Жрелинского монастыря, славного чудотворной иконой божьей матери и тремя сладкогласными колоколами, чей благовест оглашал всю плодородную котловину, над которой господствовала белая ограда монастыря, стоявшего высоко на горе.
По старому обычаю, колокола эти били только на успенье и на пасху, и первый удар производил сам игумен собственноручно. Тогда медный стон их плыл с колокольни, звучный, сладкий, торжественный, будто с неба, разливался широкими волнами, падая на села, вздымая души к богу и направляя взоры к его горным селениям — небесам.
И богомольцы из девяти сел широкой котловины, и еще более дальние тянулись в древний монастырь — поклониться чудотворной иконе, пожертвовать дар, испросить исцеление душе и телу…
Старый игумен отец Иоаким поглядел на солнце, уже опустившееся за большую монастырскую орешину, и увидел, что тень от длинной галереи покрыла половину церкви. Душу его охватила тревога: скоро вечерня, пора благовестить.
Все ли готово?
Он поглядел на свои руки — чисты ли они? Посмотрел на выметенный двор, на народ, толпившийся возле колокольни, глядя вверх. Потом встал, прошел по широкой длинной галерее, на которую выходили кельи монахов, быстро спустился вниз по высокой дощатой лестнице и скрылся где-то во дворе. Уже два дня добрый старец не знал отдыха. Все готовился к торжеству. Чтоб все было чисто, все в порядке. Чтоб сияло. Всякий народ придет — простые и знатные. Может, и владыка прибудет. В церкви все выметено, нигде ни паутинки; каждый уголок проверен. Каменные плиты вымыты до блеска. Особенно порадовал игумена золотой венчик, которым один богатый человек, из дальних, украсил главу чудотворной матери божьей. Он же пожертвовал и дорогую шелковую лиловую завесу на иконостас перед нею.
Отец Иоаким никак не мог от них оторваться: подойдет, поправит складки завесы, еще и еще раз возрадуется, глядя на венчик чистого золота.
Все было готово. Приближался торжественный час. Братия уже разошлась по кельям и приготовлялась к вечерне.
Но игумену захотелось еще раз проверить. Не забыли ли чего? Он опять вошел в церковку. Маленькая, низенькая старая церковь, построенная бог знает когда, хранила память о древних царях, пережила турецкое иго и благословила новое царство. Вечерний сумрак, уже вступивший в нее, молился перед зажженными лампадками, чьи огоньки терялись в кротких улыбках святых, имевших нынче, в канун великого праздника, особенно умиленный, торжественный вид.
Отец игумен с удивлением остановился на пороге, увидев перед чудотворной иконой темный силуэт женщины с ребенком на руках. Старец рассердился. Сегодня на вечерню нельзя было входить в церковь до торжественного звона колоколов. Такой обычай.
Игумен тихо подошел к неизвестной и посмотрел на нее. Она была оборванная, неопрятная, повязана запачканным платком по самые глаза. Грязные босые ноги ее оставили следы на плитах пола, и это еще больше рассердило аккуратного старика. Женщина не заметила его. Она громко молилась, плача и поднося к стопам божьей матери своего больного ребенка, бледного, иссохшего, как прошлогодний цветок. Он тяжело дышал, закрыв глазки, и жалобно стонал.
— Сохрани и спаси его, мать пресвятая богородица… Он один у меня! — шептала женщина, низко сгибаясь, — словно дерево, клонимое ветром. Слезы ее капали на холодные плиты, как воск от горящей свечи.
Женщина вынула из-за пазухи булавку с синей головкой и воткнула ее в новую шелковую завесу.
— Прими от меня, святая матерь божья. У меня больше ничего нет.
— Зачем ты сюда вошла? — сердито промолвил старец. — Колокола еще не звонили. Обычая не знаешь?
— Не знаю, батюшка, — растерянно промолвила женщина.
— Уйди пока. Потом, потом придешь!
Женщина покорно повернулась и, прижав ребенка к груди, пошла. Отец Иоаким глядел ей вслед. Когда она проходила светлую полоску, падавшую из двери, ему еще раз бросилось в глаза, какая она оборванная и неопрятная.
Игумен заметил, что на той каменной плите, где стояла женщина, остались пятна грязи. Увидел на завесе простую булавку с синей головкой. Эта головка напоминала клопа и портила вид красивой завесы. Отец Иоаким вытащил булавку и кинул ее в угол. Потом перекрестился перед иконой, хорошенько оправил завесу и вышел.
Без этого происшествия все было бы в порядке. И доброе сердце его позабыло о неприятности при виде двора, полного богомольцев, со свечами в руках ожидающих благовеста, чтобы войти в церковь. Братия тоже была готова. Монахи сошли вниз и беседовали с народом о предстоящем торжестве.
Завидев игумена, собравшиеся расступились. Мужчины сотворили поклон, женщины стали по очереди целовать ему руку. Праздник начался. Душа старца размягчилась, и он громко благословил всех.
Солнце клонилось к закату; слабый ветерок веял с гор и, слегка покачивая листы орешин, бежал вниз в котловину, — порезвиться с рекой.
Старец вымыл руки в фонтане. Молодой послушник подал ему полотенце; он вытер их, потом перекрестился и пошел на колокольню. Братия стояла у церковных дверей, народ толпился позади нее в смиренном ожидании. Все взгляды устремились на верх колокольни, где игумен должен был исполнить священный обычай.
Перекрестившись, он дернул за веревку, двигавшую сразу все три колокольные языка. И три железных этих языка с силой ударили по медным губам тяжелых колоколов. Раз, второй, третий.
Но колокола промолчали, не издав ни звука. Бронзовые матери эти, беременные звуками, онемели.
Страшно было глядеть, как тяжелые железные языки бьют в чистый металл, а тот остается безгласным… Было что-то мучительное в этом зрелище. Три колокола качались, напрягаясь, охваченные ужасом, как глухонемые, которые хотят возвестить о пожаре — и не могут.
Старец стал изо всех сил дергать веревку, наклоняясь и выпрямляясь. Но колокола упорно молчали.
Ужас обуял монаха. У него перехватило дыхание, потемнело в глазах. Он выпустил веревку и рухнул на дощатый помост перед колоколами.
Народ стоял во дворе в изумлении, крестясь и не смея проронить ни слова. Все души оцепенели. Братия бросилась на колокольню, чтобы привести старца в чувство. Монахи снесли его вниз. Он уцепился за них, бледный, как мертвец, сокрушенный и потрясенный великим чудом, и еле пролепетал:
— Знамение божие! Молитесь, братья христиане. Великий грех совершился…
Его ввели в церковь. За ним хлынул народ. И все встали на колени, крестясь и шепча молитвы. Женщины выли. Дети кричали в испуге.