Елин Пелин – Избранное (страница 64)
— День добрый, — промолвил незнакомец, остановившись и сильно стукнув дубиной.
— Сними шапку, — сказал исповедник.
Косматый медленно поднял руку, снял свою огромную шапку и сунул ее под мышку. Во всклокоченных волосах его были серебряные нити.
— Подойди, — сказал исповедник.
Незнакомец сделал несколько шагов, и при этом опять послышался звон колокольчиков.
— Исповедаться хочу… Меня так научили.
Исповедник уставился на него в изумлении.
— Кто тебя научил?
— Да там, в горах…
Грубый, дикий голос незнакомца будил в церковке страшное эхо. Догоравшие где-то в подсвечниках свечи замигали.
— За деньги аль без денег? — спросил незнакомец и стал шарить у себя за пазухой.
Шапка, которую он держал, зажав под мышкой, упала на пол, оставшись у ног хозяина, словно пастуший пес.
— Брось, брось, — промолвил, немного развеселившись, отец Никодим.
Но незнакомец не обратил внимания на его слова, вытащил длинный кожаный кошель, развязал стягивавшую его веревку и запустил руку внутрь.
— Не знаю, брат. Как научили меня, так и делаю. Я не с людьми живу — горный житель. Лес там. Ну и живем среди деревьев…
Он протянул исповеднику несколько левов.
Отец Никодим поглядел на него, улыбнулся с досадой и недовольно взял деньги.
— Пастух я, — снова загремел незнакомец. — В лесу вырос, там и живу. И помру там.
— Жена, дети есть, сынок? — спросил исповедник.
— Ы-ы. Нету, нету. Весь как есть тута.
— Пастух, говоришь?
— Пастух, пастух. Чужую скотину пасем. Моего ничего нету.
С каждым новым ответом человек все больше раскрывал свою душу и голос его становился громче.
— Потише, потише, милый, — сказал исповедник.
— Зачем? Мне прятать нечего. Никого не убивал. Мы в лесу все так говорим. И со скотиной так разговариваем. В горах раздолье.
— В церковь ходишь?
— Нет, не хожу. Сызмальства туда не ходил. И не припомню, когда было-то.
Так как незнакомец говорил уже совсем громко, отец Никодим кивнул женщинам и отцу Павлу и сделал им знак удалиться.
Женщины подняли больного и, подхватив его под мышки, увели. Отец Павел погасил догорающие свечи в подсвечниках и тоже направился к выходу. Но, заметив, что в церкви стало темно, вернулся, зажег две тоненькие свечечки. После этого ушел и он.
— Меня на то и прислали, чтоб исповедаться да причаститься.
— Сколько тебе лет?
— Не знаю, брат. Не то сорок, не то пятьдесят. А может, и шестьдесят наберется. В горах годочки бегут, считай — не поспеешь.
— Поди поближе.
Незнакомец приблизился, сопровождаемый звоном.
— Что это звенит на ногах у тебя?
— Бубенчики…
— Зачем ты их носишь?
Незнакомец улыбнулся ангельски нежной улыбкой.
Солнечные лучи, упав сквозь пыльное оконце в куполе, озарили позолоченный иконостас, и он заснял, как улыбка незнакомца.
— Зачем ношу-то? — промолвил тот. — Да хожу-хожу по горам, и жалко мне животинок махоньких. Муравьишек, пчелок, козявок, тварей всяких пестреньких — больно жалко. Не видно ведь, ну, наступишь — и раздавил. А бубенчики вспугнут — они и разбежались.
Старый исповедник опустил руки и с умилением поглядел незнакомцу в глаза. Они смотрели спокойно, кротко, и на грубом, загорелом лице пастуха сияла святость.
«Святой человек, — подумал отец Никодим. — Жалеет козявок, муравьев, крохотных созданий, о которых никто никогда не думает. Праведная душа. Уж не святой ли какой переодетый прислан от бога для моего испытания?»
Отец Никодим испуганно обернулся на иконы и перекрестился.
Незнакомец шагнул ближе, бубенчики опять зазвенели.
— Ты праведник, на тебе нет греха. Чистая душа, — промолвил с улыбкой исповедник и покачал головой, как бы говоря: «Много я видел народу, а такой праведной души даже представить себе не мог».
— На тебе нет греха, нет греха, — повторил он.
— Нету, нету… откуда ему взяться…
— А как живешь в горах?.. Молишься ли богу?
— Как ему молиться-то? — ответил незнакомец, немного подумав. — Дивлюсь я ему. Я ведь к нему близко… Наверху, в горах, под самыми звездами. Ну, дивлюсь ему — это так, воистину дивлюся…
«Святой, святой человек», — подумал отец Никодим.
— Ну, а не крал ли чего, не делал ли кому какого зла?
— Нет, брат. Это упаси боже! Чтоб чужое что взять, вред кому сделать? Нет, нет…
«Святой, святой», — подумал опять исповедник.
— Обмануть кого не случалось ли?
— Да кого там обманешь, в пустыне-то. Деревья и камни не обманешь. Скотину — как ее обмануть? Одно слово — скотина. Попробуй, обмани… Человека обмануть можно, это правильно, да где его там найдешь, чтоб обмануть-то. Да и ради чего?
«Святой, святой», — изумился в душе отец Никодим, чувствуя себя перед собеседником ничтожным, как муха.
— А с женщинами, с женщинами встречаешься? — решился он спросить.
— Ну, брат, как же можно без женщин, — добродушно улыбнулся праведник. — Это тоже — божье дело.
— Что? — спросил исповедник, став на цыпочки и широко раскрыв глаза.
— Да вот это самое… С женщинами то есть…
— Как божье?
— Да так вот, ну как есть.
«Чудак», — подумал отец Никодим.
— Я спрашиваю, был ты близок с женщинами… имел… сношения?
— Бывало, брат.