Елин Пелин – Избранное (страница 32)
— Вот чесальня — другое дело. От нее был бы толк. А валяльня…
— Ты прав, дедушка Корчан!
И незаконченный остов валяльни стоял месяц некрытый, под дождем, пока Дыбак с Корчаном обдумывали план чесальни, из которого тоже ничего не вышло.
Теперь, когда речка пересохла и мельницы онемели, оба соседа приуныли.
— Плохи дела, дедушка Корчан, из рук вон плохи!
— Что и говорить, Дыбак, — хуже быть не может. Лягушки и те квакают, что суши этой конца не будет. Да по всему видать, она и не последняя: народ такой пошел, что ни бога не почитают, ни дьявола не боятся. Прощай водяные мельнички, Дыбак!
— А мы ветряки поставим, дедушка Корчан, — засмеялся Дыбак.
Старый мельник призадумался.
Дыбак пошутил, но мысль о ветряной мельнице крепко засела ему в голову. «Невозможного тут ничего нет, — соображал он. — На холме за селом всегда ветрено. Самое подходящее место. Там мельница не только в засуху работать сможет».
И Дыбак поделился своим замыслом с Корчаном. Тот улыбнулся.
— Эх, паренек. Видно, валяльня да чесальня не научили тебя уму-разуму.
— Почему? Что ж тут особенного? На холме постоянно ветер. И от села близко. Материал, что мы для валяльни и чесальни приготовили, весь на ветряк и пойдет. Придется еще пять-шесть бревен подкупить. А строить ветряные мельницы я умею. Только руки нужны.
— Руки — мои. А ветер — твой, — пошутил дедушка Корчан.
Но, выслушав длинные, подробные объяснения Дыбака относительно плана и расчетов, старик одобрил это предприятие и увлекся им.
Скоро несколько телег доставили материал для постройки ветряной мельницы на высокий холм за селом. На другой день там уже водрузили высокий столб с крестом и венком наверху, а возле него мельники вдвоем стали выводить прочный каменный фундамент пресловутого строения.
— Мало им валяльни и чесальни. Подавай теперь ветряную мельницу! — смеясь, толковали крестьяне по поводу ветряного предприятия Дыбака, с любопытством толпясь на холме.
— У них не то что на ветряк, а на целых два ветряка в голове ветра хватит, — шутили другие.
Но строители не обращали внимания на пересуды. Здание росло с каждым днем, и через две недели уже вздымался его деревянный остов.
Наперекор общему убеждению, что Дыбак с Корчаном скоро бросят эту ветряную затею, они работали упорно. Село с утра до вечера оглашалось ударами их острых топоров и отчетливым стуком тесел. Поглощенные мыслью о дивном строении, они не щадили сил, не чувствовали усталости, не знали отдыха. Под палящими лучами солнца, осушающими пот у них на лице, в одних рубахах, работали они весь длинный летний день напролет, не выпуская инструментов из рук. В своем увлечении они даже не разговаривали между собой. Только Корчан промолвит иной раз:
— Знаешь, Дыбак, сдается мне, и на этот раз зря трудимся: не успеем построить, как дождь пойдет. Запоют тогда наши девицы, и бросим мы это гнездо совиное.
— Стучи, стучи, Корчан! Кончим, а там будь что будет, — отвечал Дыбак, кидая на старика полный уверенности и надежды взгляд.
— Опять я, старый осел, под твою дудку заплясал, — улыбаясь, отвечал глухой и, продолжая тесать, начинал тихо, в такт ударам тесла, мурлыкать себе под нос:
А иногда, взглянув искоса на озабоченное лицо Дыбака, говорил ему ласково:
— Вот что, Лазар, — жениться тебе надо. Ветряные мельницы молодость губят!
Дыбак поднимал на него большие синие глаза и заливался смехом.
Между тем стройный корпус ветряной мельницы с каждым днем принимал все более законченные формы. Уже из села было видно, как оба мастера лазают по ее еще не крытому верху.
В один прекрасный день Дыбак сообщил, что дедушка Корчан, забравшись на ее высокие крылья, увидал далеко за Витошей белое облачко. Эта радостная весть тотчас разнеслась из корчмы по домам, а оттуда помчалась к усталым работникам в поле. Они сейчас же бросили работу и устремились в село — встречать долгожданное событие. Конец этой страшной засухе, которая все выжгла! Зазвонил, как в праздник, церковный колокол. Нарядные девушки запели «Ай, Додола…» — и по улицам села понеслось, порхая:
Поднялись крики, хохот, веселая кутерьма. Крестьяне воспрянули духом. Распевая «Додолу», под звуки барабанов и волынок девушки высыпали на холмик, к ветряной мельнице, откуда пришла радостная весть, и на выжженной лужайке закружился лихой хоровод. Мужчины пришли со жбанчиками, как на свадьбу. Глаза всех были устремлены на запад. Там из-за Витоши выбежало белое облачко, потом, одно за другим, несколько клочковатых, поменьше. Навстречу им, откуда-то со стороны Стара-планины, устремилось еще одно, ведя за собой, подобно первому, стаю лохматых, разорванных облачков, которые то разбредались и таяли, то собирались в большие, черные, как орлы, тучи. А далеко-далеко в синеве дымками возникали другие, росли, множились и быстро неслись к селу.
— Дождь! Дождь будет! — послышались радостные крики.
Лица крестьян сияли; у всех отлегло от сердца.
Дыбак и Корчан невозмутимо продолжали свою работу на крыше.
Проворная восемнадцатилетняя внучка дедушки Корчана Христина взобралась по высокой лестнице, под самые крылья мельницы, и ласково пропела:
— Посмотри, дедушка, где я!
— Слезай, глупая, — убьешься! — закричал Дед.
— Да я крепко держусь! — весело крикнула Христина и вылезла на крышу. Потом, вытянув, словно горлинка, белую шейку, поглядела вниз и всплеснула руками:
— Как высоко-о-о!
— Девочка, не балуй. Как бы греха не вышло, — сказал Лазар, следя исподлобья за движениями веселой гостьи.
Она обернулась и высунула ему язык. Потом вырвала у него тесло из рук и принялась стучать по стропилам.
— Перестань! — сказал Дыбак.
— А что? — возразила она. — Я могу строить ветряки не хуже вас.
И, обернувшись к своему глухому деду, крикнула:
— Видишь, дедушка, и я такой же мастер, как ты!
— Зато Дыбак поискусней тебя будет, — насмешливо заметил кто-то внизу.
— Эй, девчушка, отдай тесло, не мешай мне, — притворяясь сердитым, сказал Лазар.
Эта игра ему понравилась. В ответ Христина опять высунула язык. Взгляд ее ясных небесно-голубых глаз слегка задержался на молодом мельнике. Обрамленное светлыми волосами, пухлое, продолговатое хорошенькое личико ее сияло радостью, лучи которой проникали глубоко в сердце закоренелого холостяка.
— Я дедушке скажу, — шутливо пригрозил он.
— Скажи, — ответила она, еще раз высунув язык и продолжая в то же время тяпать и тюкать теслом по стропилам.
— Дедушка, спроси у внучки своей, чего ей тут надо, — смеясь, крикнул Дыбак глухому старику, поглощенному работой.
— Чего надо, то отыщет.
Парни и девки внизу засмеялись.
— Не вскружи девушке голову, Дыбак! — насмешливо крикнул кто-то.
Христина погрозила сверху теслом, сделав вид, будто хочет кинуть; потом засмеялась шаловливо.
— Тебе-то шутка, да Дыбаку не до шуток! — продолжал тот же голос.
Все опять засмеялись. Дыбак немного смутился, но глаза его, теперь уже с другого сорта любопытством, забегали по высокой, стройной фигуре девушки, по ее гибким рукам, ровным широким плечам и слегка колеблющимся узорам каемчатой белой рубахи на груди.
«Экая пава!» — подумал он.
Разорванные облака мало-помалу разрослись в сплошную пелену, охватившую весь небосклон. Возле мельницы снова завился веселый хоровод. Христина быстро, как кошка, спустилась вниз по лестнице, захватив с собой тесло Дыбака.
— Эй, девочка, не дури! Оставь тесло!
— На, вот оно! — крикнула она уже снизу и вступила в хоровод.
Дыбак слез и стал глядеть на нее. Христина плясала отчаянно, с вызовом, поглядывая насмешливо на молодого мельника. Потом вдруг вышла из хоровода и, уперев одну руку в бок, а другою махая платком, подбежала к волынщику.
— Рученицу! — потребовала она.