Елин Пелин – Избранное (страница 34)
Базарный день на исходе. И хоть солнце еще очень высоко, с Клепушанского постоялого двора уж потянулись повозки, кони, телеги и быстро разъезжаются по деревням. Крестьяне и крестьянки суетятся, хлопочут: одни поят лошадей, другие возятся около нагруженных всякой всячиной, весело раскрашенных повозок.
Высокие строения служб — сарая, конюшни, навеса — кидают на мощенный крупным булыжником двор резкие тени. Там, сбившись в кучки, стоят набеленные и нарумяненные деревенские девки. Возле них вьются, обняв друг друга за плечи, молодые солдаты в широких мундирах, и в глазах у них — любовный задор.
В глубине двора стоит новенькая, окованная железом телега с расписными бортами, нарядная, как игрушка. Она набита до половины сеном, а поверх постелен совсем новый пестрый ковер. Края ковра свешиваются с телеги. Затейливый, веселый узор его сияет празднично, улыбчиво, ласково. На ковре, завернутый в покупное красное одеяльце, спит ребенок. Он весь укрыт, так что его совсем не видно. Прислонившись спиной к переднему колесу телеги, стоит его мать, баба средних лет, и жует белую булку, уважительно отламывая кусок за куском. Солнце сверкает на ее серебряных украшениях, пряжках, тяжелых старинных запястьях, на большом ожерелье из фальшивых золотых.
В дверях корчмы появился невысокий коренастый шоп[4], одетый как на пасху, побритый, с закрученными усами.
— Ну-ка, Пена, пойди сюда на минутку! — крикнул он, поманив рукой.
— А малыш как? — ответила Пена, перестав жевать.
— Чего он делает-то? — с улыбкой спросил шоп и подошел к телеге.
— Тише, спит! — ответила мать.
Крестьянин нагнулся над телегой, радостно и ласково пощелкал языком и тихо промолвил:
— Спит бутуз… Пускай себе спит. А мы пойдем… Я приятелей шильовских встретил. Посидим с ними, потолкуем! — И, взглянув на жену добрым, ободряющим взглядом, зашагал к корчме. Пена сунула булку в карман и пошла за ним.
Корчма была полна крестьян. Иные уж порядком выпили. Шел громкий важный разговор, все о разных делах, конченных и незаконченных. Пахло вином, табаком, едой.
Стоян был навеселе. За столом, к которому он подвел жену, сидели три старика из соседнего села и две крестьянки.
Пена поцеловала руку старикам и поздоровалась за руку с женщинами, которые приходились ей дальними родственницами.
— Вот молодуха моя, дед Митре. Ты с ней знаком? — сказал Стоян и опять ободряюще поглядел на Пену.
— Как же, как же, с коих пор знаю, — отозвался дед Митре глухим, хрипловатым голосом, и на сухом старческом лице его с покрасневшими маленькими глазками засветилась приветливая, добродушная улыбка.
— Ах, дед Митре… Мама, царство ей небесное, очень тебя уважала. Ты ей веред вывел.
— Помню, помню, молодка… Померла бы она, кабы за мной не послали. Царство ей небесное! Ну, а вы-то, вы как живете?
— Да мы с Пеной душа в душу, — поспешно ответил Стоян. — Одна беда была, да и ту господь бог смиловался — отвел: годов десять почитай детей не было, а теперь вот послал мальчонку, славного такого…
— Дай бог большому, здоровому вырасти! — воскликнули все сидевшие за столом.
— Посветлело у вас нынче в дому, знаю, зна-аю… — пропела старшая из женщин.
— Эх, тетя Мария, а каким Стоян сделался, как наследник-то родился: в корчму не загонишь!
— Ну, в корчму я, положим, заглядываю, только… — усмехнулся Стоян и, тряхнув головой, крикнул: — Подай-ка нам литр вина, малый!
— Не надо, не надо, Стоян. Охмелеем совсем.
— Нет, как же. Я угощаю: сын у меня! Сын, понимаешь? — крикнул Стоян так громко, что все посетители повернулись в его сторону.
— С наследником, с наследником, Стоян! — закричали знакомые от других столов.
— Спасибо, братцы. Слава господу богу. Сох я, чах, бедный, как слива бесплодная… А нынче будто яблоня расцвел… Хочу угостить вас! — громко крикнул Стоян и, встав, замахал рукой.
— Эй, малый, на каждый стол по литру вина от меня!
Наступило оживление. Посетители, почти все знакомые, вставали из-за столов и поздравляли Стояна, пожимая ему руку.
Лицо Пены озарилось стыдливой улыбкой, и она как будто помолодела, похорошела.
Малый расставил вино на столах. Стаканы наполнились. Все стали чокаться со Стояном и его женой.
— Бедняк я! А без детей вдвое бедней был бы. Это теперь мое богатство. Бог послал мне его. Все, кто здесь есть: друзья, знакомые, незнакомые, из нашего, из других сел — все выпьем по чарке за маленького Иванчо! — выкрикивал Стоян.
— За здоровье Иванчо! За здоровье Иванчо! — закричали все вокруг.
— Дай господи каждому такую радость! Хотите, братцы, посмотреть на моего Иванчо? Он совсем еще махонький — двух месяцев нет. Жена, принеси-ка его.
— Он ведь спит, — возразила Пена.
— Спит? — воскликнул Стоян. — Ну, коли спит, пускай спит. Мы тогда сами к нему пойдем. Малому дитяти почет больше царского. Кто хочет, братцы, пойдем, покажу сына. Он в телеге спит. Я для него и телегу справил новую!
Стоян пошел к двери, крестьяне повставали из-за столов, начали рыться у себя в кошельках — монетку малышу подарить, и тоже двинулись к выходу. Пена встревоженной наседкой — за ними и, быстро пройдя вперед, оказалась первой у телеги.
На телегу падали золотые лучи солнца, опускавшегося к городским крышам.
Стоян поднялся на нее, хотел было взять ребенка, но вдруг отпрянул в испуге.
— Господи!
Руки у него так и упали, повиснув вдоль бедер.
— Еще один… Кто-то мне второго подкинул. Люди добрые, чей же он?
— Ох, Стоян, ох, господи Иисусе! — запричитала Пена, влезая на телегу. Вокруг столпился народ, с любопытством заглядывая туда.
Там, на мягкой подстилке, рядом с маленьким Иванчо, сладко спал еще один ребеночек, завернутый в чистые пеленки, с деревянным крестиком на шее. Разбуженный шумом, он задвигал головкой. Маленькое красное личико его сморщилось в смешную гримасу. Он несколько раз высунул язычок, потом надул губки, зачмокал и расплакался.
— Ох, голодный, голодный, бедненький! — растрогалась Пена.
— Покорми, покорми его, милая! — стали уговаривать женщины. — Подкидыш ведь, голодный, верно…
— Покормить? А Иванчо-то как же? — жалобно спросила Пена.
— И Иванчо покормишь…
Новенький все чмокал губками, будто грудь сосал.
Пена взяла его на руки, вынула грудь и дала ему. Подкидыш так в нее и впился.
— Ох, какой голодный!
И Пена нежно склонилась к нему. Стоян чесал себе затылок, охая.
— Как же мне быть, братцы? Отнесу я его в участок.
— Да, да, отнеси в полицию!
— Не дам, не дам никуда относить, — возразила Пена, с материнской нежностью прижимая ребенка к груди.
— Возьми, Стоян, возьми к себе… Сколько лет ребенка хотел, а господь двух послал. Твое счастье! Грех отказываться… Ишь какой махонький. А ты вы́ходишь, — стали уговаривать женщины.
Стоян нагнулся посмотреть на младенца, взглянул на жену. Та ответила ему взглядом.
Тогда он склонился еще ниже над ребенком и молча стал его рассматривать. И чем дольше смотрел, тем больше лицо его прояснялось: как будто медленно-медленно отходила нависшая над ним туча.
— Возьмем, что ли, Пена?
— Да мой уж он, — с умилением ответила жена.
— Вот и ладно… В добрый час, Стоян! — заговорили крестьяне. — Ну, ставь угощенье и за этого!
Свечерело. Заходящее солнце провожало новую Стоянову телегу домой, в деревню. Стоян весело покрикивал на лошадей. А позади сидела Пена, держа на коленях Иванчо и его новую сестренку.
НЕСЧАСТЬЕ
Что такое произошло, что веселый, жизнерадостный, всегда смеющийся отец Пиомий, против обыкновения, сидит на пороге своей кельи печальный, задумчивый?