Элин Хильдебранд – Золотая девочка (страница 46)

– Вы были знакомы с ее родителями? Моими бабушкой и дедушкой?

Фигуры бабушки и дедушки Хоу окутаны тайной. У Уиллы была только одна бабушка – Люсинда. Она неплохая, но у нее очень насыщенная жизнь и здесь, на Нантакете, и там, на Манхэттене, так что Люсинда особо не занималась внуками, кроме тех случаев, когда нужно было представить их кому-нибудь из друзей в клубе «Весло и поле». Уилле не хватает доброй седовласой бабушки, которая курила бы трубку и показывала фокусы с монетками.

– Я был немного знаком с Нэнси, – признается Бретт, покачивая головой. – Суровая женщина. А Фрэнка видел всего раз до того, как он умер.

– Правда? Вы были знакомы с моим дедушкой? – Из всех почивших предков Уилле любопытнее всего узнать об отце Виви, Фрэнке Хоу, который покончил жизнь самоубийством.

– Они с Виви каждую субботу завтракали в «Перкинс» в Миддлберг Хайтс. Не пропустили ни одной недели. Поэтому, когда мы с ней начали встречаться, я спросил, можно ли как-нибудь к ним присоединиться. Сначала Виви отказала: мол, это только для них двоих. Потом передумала и решила познакомить меня с папой, когда рядом нет мамы. К тому моменту я еще не пересекался с Нэнси. Забирал твою маму и высаживал ее на углу их улицы. Виви явно не призналась родителям, что мы встречаемся, но я особенно не переживал, ведь явно был ей не пара. Просто радовался, что тоже нравлюсь Виви.

– И вы пошли на их завтрак?

– Ага, помню все так, будто это было вчера. Ваша мама с дедушкой всегда сидели на одном и том же угловом диване, их обслуживала одна и та же официантка, и они заказывали все, что было в меню: французские тосты, омлет с беконом и сосисками. Помню, как заказал оладьи с шоколадом, а на гарнир к ним – хашбраун. Ее отец поинтересовался моим творчеством. Он сам пел в квартете а капелла.

– Правда?

– Я ни разу не слышал, как он поет. И просто был рад, что Фрэнк не считает мою музыку пустой тратой времени.

– Он показался вам грустным? – спрашивает Уилла. – Погруженным в депрессию?

– Нет. Просто обычным человеком, который много работает и любит свою дочь. Помню, что, когда Виви вышла в туалет, Фрэнк попросил: «Никогда ее не обижай», и я ответил: «Да, конечно». Тогда я не увидел в этом ничего странного, мне казалось, все отцы так говорят, ну, чтобы я не подумал бросить Виви одну на футбольном матче и уйти с друзьями или принуждать ее к чему-нибудь. Но потом, несколько месяцев спустя, когда Фрэнк покончил с собой, я вспомнил его слова.

Уилла чувствует, что этот рассказ начинает прошибать ее на слезу.

– Умираю с голоду. Давайте я сделаю нам поесть?

Бретт смеется, вытирая уголки глаз.

– С удовольствием, спасибо.

За сэндвичами, чипсами и персиками – те просто истекают соком, и обоим приходится стыдливо вытирать руки и все вокруг – Бретт рассказывает о том, чем они с Виви занимались в школе. Как гуляли по торговому центру «Парматаун», ходили в боулинг в «Мэйпл Лэйнс», на вечеринки для подростков в клуб «Майнинг Компани», футбольные матчи, а потом в «Антониос» есть пиццу. Виви занималась на коричневом диване в гараже Уэйна Кертиса, пока Бретт репетировал со своей группой. Они много «катались» – к каналу на реке Кайахога и по шоссе Стэйт Хилл. Ездили в «Шитц» за «Читос», пирогами и рутбиром. Когда весной стало тепло, они сбегали на озеро Ири и сидели на пляже в парке «Эджуотер».

Уилла чувствует, что Бретт к чему-то подводит. К этому времени они уже поели. Уилла убрала тарелки и дважды успела сходить в туалет. Уже половина первого, и внезапно песок в часах начинает сыпаться быстрее, чем ей того хотелось бы. Им нужно выезжать к парому через час.

Почему она не уговорила Бретта переночевать у них? Он еще даже не был на пляже, хотя джинсы и кеды для этого – неподходящая одежда.

– Я привез вам снимки, – говорит Бретт и тянется к своему рюкзаку. – Я сделал копии, чтобы вы могли оставить их себе.

Он достает пачку фотографий и показывает их одну за другой Уилле.

Виви, в розовом вязаном свитере и темно-зеленой безрукавке, сидит на трибуне во время школьного футбольного матча. Рядом с ней Бретт, в джинсах и джинсовой куртке, показывает средний палец тому, кто снимает.

– Это ранняя стадия наших отношений, – говорит он. – Ваша мама все еще носила ту повязку на голове. Но потом… – На следующей фотографии на Виви обтягивающие джинсы, кеды и футболка с группой REO Speedwagon. Глаза у нее подведены черным, на шее кружевной чокер. Бретт по-прежнему в своей джинсовой куртке. Они сидят на скамейке в торговом центре; между ними стоит стакан из «Орандж Джулиус».

– А это рождественский бал, – продолжает Бретт. На фото они вдвоем позируют на фоне шелкового занавеса, изображающего зимнюю сказку. На Виви черное платье на тонких бретелях, а Бретт в сером костюме в полоску, фиолетовой рубашке и фиолетовом галстуке. У него на голове впечатляющая прическа по моде восьмидесятых: с выбритыми по бокам волосами.

Уиллу больше всего поражает, насколько ее мама на фотографиях молодая и незнакомая. Это Виви до того, как вышла замуж, до того, как родила детей, до того, как ее нога ступила на Нантакет, и, возможно, даже до того, как она вообще узнала, что такое Нантакет. Настоящая Вивиан Хоу, мать Уиллы, но та совершенно ее не узнает.

– Потом учебный год закончился, мы выпустились из школы. Твоя мама поступила в Дьюк со стипендией. У меня не было никаких определенных планов, но мою группу начали приглашать в разные места. Нас позвали играть на бар-мицве в отеле «Холидей Инн» в Индепенденсе, – он делает паузу и кивает. – Тогда все и случилось.

– Что? – спрашивает Уилла. – Что случилось?

«Что, – спрашивает она себя, – такого могло произойти на бар-мицве в “Холидей Инн” в Индепенденсе, штат Огайо?»

– Одному из гостей, дяде мальчика, понравилось, как мы играем. Оказалось, что дядю зовут Джон Зубов и он вице-президент «Сенчери Рекордс» в Лос-Анджелесе.

– Да вы что?! – ахает Уилла. – То есть вас заметил продюсер?

– Джон спросил, есть ли у нас свои песни. На тот момент было всего две. Одна называлась «Парматаун блюз», ее написал наш барабанщик Рой. А вторая – «Золотая девочка», которую я написал для вашей мамы, после того как умер ее отец. Когда Фрэнк покончил с собой, Виви была… убита горем. – Бретт опускает голову. – Думаю, вы понимаете, что она тогда чувствовала. Непоправимую утрату. Что ничего больше нельзя исправить.

– Понимаю, – шепчет Уилла.

– Я хотел ей помочь. Обнимал ее, когда она плакала, поддерживал, когда она ссорилась с матерью, но этого было недостаточно. Поэтому я спросил себя: «А что я вообще умею делать?» Я умел только играть на гитаре. И написал для Виви песню.

– Вот это да! – произносит Уилла. Она просто не может в это поверить!

Бретт достает из футляра гитару. Уилла ничего не понимает в инструментах, но видит, что эта гитара особенная: из темного дерева, с жемчужной накладкой и вышитым ремешком через плечо. Когда звучит первый аккорд, у Уиллы по телу пробегают мурашки. Она из тех людей, которые всю свою жизнь готовятся к какому-то воображаемому моменту в будущем… моменту идеального счастья. В каком-то смысле смерть Виви сняла с нее такую задачу. Идеального счастья не наступит никогда, потому что мать уже не сможет разделить его с ней. Даже если Уилла доживет до ста лет и окружит себя детьми, внуками и правнуками, ей все равно будет не хватать мамы. Поэтому теперь она может надеяться только на неожиданные крупицы блаженства. Такие, как сейчас. Уилла познакомилась со школьным парнем Виви. Увидела фотографии своей матери в обтягивающих, как перчатка, джинсах и с подводкой для глаз.

А теперь Бретт будет петь композицию, которую написал для Виви.

– Когда мы начали встречаться, «нашей» песней была Stone in Love группы Journey, – говорит Бретт. Он делает паузу. – Вы знаете Journey?

– Don’t Stop Believin’ – это они? – наугад спрашивает Уилла.

– Да. У них есть еще одна, Stone in Love. Мы слушали ее в кассетнике моего «Скайларка», Виви перематывала снова и снова, мы врубали магнитофон на полную громкость, опускали стекла и орали вдвоем. Эта песня воплотила для меня всю старшую школу. – Он берет еще один аккорд. – У вас с мужем есть такая?

– Castle on the Hill, – отвечает Уилла. – Эда Ширана.

Она думает, что Бретт, наверное, считает Эда Ширана дурацким, но его лицо проясняется.

– Вот, я об этом и говорю, еще одна песня о подростковой влюбленности, понятно, почему она перекликается с чувствами молодых ребят.

Да, это одна из песен Рипа и Уиллы. Они танцевали под нее на своей свадьбе.

– Честно говоря, мы с Виви не особо понимали, что значит «Влюбленный камень»[29]. Нам казалось, что это про самую чистую любовь, самую лучшую, которую только может испытывать человек, про первую любовь.

Уилла понимающе кивает. Рип – ее единственный и неповторимый!

– В конце их хита есть строчка: «Золотая девочка, ты будешь со мной навсегда». И так у меня появилась идея моей собственной песни. Виви была моей золотой девочкой. Той, с кем для меня больше никто не сравнится. – Он смотрит на Уиллу. – Правда, до сих пор.

– Сыграете? – шепчет она.

Бретт постукивает по гитаре ладонью, отбивая ритм, а потом начинает петь. Песня цепляет сразу, это немножко блюз, немножко фолк, но с рок-битами. Голос у Бретта… сексуальный. Уилле не хотелось бы использовать это слово, но против истины не возразишь. У него сильный голос, нежный и немного грубоватый. «Ты – мое солнце, мой свет, мое сокровище, моя награда; ты – огонь в моих глазах… моя золотая девочка, такая храбрая. Я открою для тебя любую дорогу, я не выпущу твое сердце».