Элин Хильдебранд – Золотая девочка (страница 19)

Снова смешки.

– Мы с Виви были лучшими подругами. Это банальная фраза, затасканная; из нее даже сделали акроним BFF[20]. Девочки, как только начинают общаться с другими детьми, сразу узнают, что у них обязательно должна быть лучшая подруга. Кто-то, кто будет считать, пока они прыгают через скакалку, кто-то, кому можно будет рассказать про тайную влюбленность. Скажу без утайки: в детстве у меня не было лучшей подруги. То есть была, но ее роль выполняла моя такса по имени Херман Мюнстер.

Люди в церкви смеются, хотя Виви знает, что для Саванны это больное место.

– Все изменилось в мою первую неделю в Университете Дьюка, когда я въехала в общежитие и познакомилась с девочкой, которая жила в конце коридора, – с Вивиан Хоу. Мы стояли в ванной, Виви попросила одолжить ей шампунь. Она приехала в колледж удручающе неподготовленной, в то время как под моей экстрадлинной кроватью хранилась целая аптека. Виви была из города Пармы, что в Огайо. Крошка с длинными, прямыми, черными как смоль волосами и маленькой серебряной сережкой в хряще уха, которой я завидовала. В ту же секунду, как Виви взяла у меня из рук флакон с шампунем, я поняла, что вот оно: это та самая лучшая подруга, которую я искала.

Каждое лето Виви оставалась в Дареме и работала официанткой в «Летающем Буррито», чтобы скопить денег на следующий учебный год. Я привезла ее на Нантакет только после того, как мы выпустились. У моих родителей было правило насчет нантакетского дома: гости могут жить только неделю и ни минутой дольше. У меня насчет Виви были другие планы; я думала, ей разрешат остаться на все лето. Она не была каким-то гостем или даже подругой; она была мне сестрой. – Саванна умолкает и делает вдох. – Родители не разделяли моего мнения и неделю настаивали на том, что Виви должна уехать. Я думала, она вернется в Дарем и будет по-прежнему разносить чипсы и сальсу, но за эти семь дней Виви влюбилась в Нантакет. Она сказала, что… нашла свой дом. – Саванна сделала еще один вдох. – Итак… что же было дальше? Она сняла комнату в доме на Фэйрграундз-роуд и нашла работу в химчистке «Фэйр Айл». Любой, кто когда-либо заглядывал в химчистку «Фэйр Айл», – Саванна обводит взглядом церковь, – а я вижу, что это касается только половины присутствующих, – снова раздаются смешки, – знает, как там бывает жарко. Поэтому в то первое лето Виви отрезала волосы и сделала себе стрижку пикси. Она начала изучать местных жителей и тех, кто приезжал на лето, чтобы вставить всех вас в свои будущие книги. – Снова смех. Натянутый? – Что, думаете, я шучу? Никто здесь явно не читал «Сезона скандалов». – Смех.

«Они все смотрят ей в рот, – думает Виви. – Так держать, Саванна!»

– Про Вивиан Хоу говорили, что ее «прибило к берегу», но она была в большей степени «местной», чем иные, прожившие здесь всю жизнь, благодаря тому, как глубоко, как страстно, как безоговорочно она любила этот остров и наш образ жизни. – Каждое слово Саванна подчеркивает стуком пальца по кафедре. – Она написала тринадцать романов, и каждый из них – любовное послание Нантакету. Это слабое утешение, но оно у нас есть – хотя Виви не стало, с нами по-прежнему остаются ее слова.

Виви улыбается Марте, а та закатывает глаза.

– Скромнее, Вивиан, – шепчет она.

– И все-таки самые важные произведения, которые Виви оставила на земле, – это трое ее прекрасных детей: дочь Уилла, дочь Карсон и сын Лео. – Теперь Саванна обращается к передней скамье. – Ребята, ваша мать была занятой женщиной. Она или писала, или бегала, или делала салат, или плавала. Виви и пяти минут не тратила даром. Иногда, даже когда мы с ней сидели и разговаривали, я видела, что она прокручивает в голове новый виток сюжета или думает, как бы заставить своего издателя отправить ее в Виннипег, ведь ее канадские читатели заслуживают того, чтобы она к ним приехала. Но, как бы то ни было, я хочу сказать: единственное, что было для вашей матери по-настоящему важно, – это вы трое. Она невероятно гордилась вами и так сильно, так сильно вас любила.

«Да», – думает Виви.

Люди уже рыдают в открытую.

– Моя задача как подруги вашей матери не в том, чтобы облегчить вашу потерю. Никто не может этого сделать. Моя задача заключается в том, чтобы каждый день говорить с вами о вашей маме, делиться своими воспоминаниями, необязательно только хорошими. Никто не хочет помнить только освященный, начищенный до блеска образ Виви. Кто-нибудь здесь видел, как злится Вивиан Хоу? А как злится, когда выпьет текилы? Не очень приятное воспоминание. Зато настоящее.

Марта снова хмыкает.

– Рада, что вам смешно, – ворчит Виви.

– Обещаю вам, Уилла, Карсон и Лео, говорить с вами о матери, пока буду жива. Я стану писать сообщения или звонить, когда вспомню что-нибудь яркое; буду давать такие советы, которые, как мне кажется, дала бы Виви; всегда-всегда буду напоминать вам, что, где бы она сейчас ни находилась, Виви будет по-прежнему вас любить. Любовь никуда не уходит. Ваша мать сейчас наблюдает за вами. Она никогда не оставила бы вас одних.

Виви ахает.

– Она что, знает?

– Нет, конечно, – отвечает Марта.

Раздаются тихие всхлипывания, хлюпанье носом.

Саванна поднимает взгляд на уносящиеся вверх своды церкви.

– Виви, я сейчас обращаюсь к тебе. Последние несколько дней я много думала над тем, чем мы, люди, друг для друга являемся. Можем ли мы настолько преодолеть границы, чтобы полностью понимать другого человека, чтобы стать им? Я пришла к выводу, что нет, не можем. Я здесь, я жива, а ты – где-то еще. Но из всех людей, которых встречала в своей жизни, я чувствовала себя ближе всего к тебе. Ты была, есть и навсегда останешься моей подругой. Лучшей подругой. Навечно. Спасибо.

– Вау, – ахает Виви.

– Самая лучшая речь из всех, что я слышала за последний год, – подтверждает Марта.

«Только за последний год?» – думает Виви. Сама она мысленно прыгает от радости, как будто Саванна только что поймала невозможный пас и выиграла Суперкубок в дополнительное время.

Священник снова поднимается на кафедру, воздевает руки к небу и говорит:

– Помолимся.

Нантакет

Все сошлись на том, что служба получилась замечательная. Саванна Хэмильтон так хорошо постаралась, что мы начали оглядываться по сторонам в поисках друга, который хотя бы вполовину так же мастерски сможет представить нас после нашей смерти.

И, господи боже, уж что Саванна умеет, так это устраивать вечеринки – потому что так называемые «поминки» по Вивиан Хоу в яхт-клубе превратились в самую настоящую вечеринку. По одной стороне просторной зеленой лужайки, ведущей от кирпичного патио ко входу в гавань, стоял шведский стол, по другую – бар. Мы заказывали ром «Маунт Гей» с тоником или бокалы с прохладным «Рислингом» и брали с подносов у проходивших мимо официантов крошечные тартинки с лобстером, кукурузой и капелькой крема из авокадо. Нас манил к себе дымящийся гриль, распространяющий соблазнительные ароматы бараньих ребрышек, сдобренных терпким соусом. В центре шведского стола стояла многоярусная серебряная башня с морепродуктами: королевскими креветками, мясистыми устрицами на половинках раковин, моллюсками и ногами императорских крабов. На деревянной доске, огромной, как колесо от телеги, были искусно разложены спиралью мини-сэндвичи; выглядело так красиво, что нам не хотелось разрушать композицию, но ростбиф c хреном на ржаном хлебе слишком хорош, чтобы сопротивляться искушению.

Шон Ли играл на гитаре, исполняя акустическую версию песен Спрингстина, Клэптона, Билли Джоэла, Кросби, Стиллза и Нэша, которым с таким удовольствием подпевала Виви. И хотя она не играла ни на одном инструменте и совсем не попадала в ноты, зато была преданной поклонницей рок-н-ролла. В ее самой недооцененной книге «И снова лето» название каждой главы – это песня из пятидесятых или шестидесятых.

Воздух искрился, вода сияла, флаг развевался на ветру. Нет на Нантакете вида великолепнее, чем тот, который открывается с лужайки яхт-клуба. Этот клуб, «Весло и поле», был не для всех и ассоциировался со «старыми» деньгами; лист ожидания на получение членства тянулся на двадцать лет вперед, а еще требовалось убедить безжалостную комиссию. Семья Куинборо состояла в клубе с сороковых годов, и Виви автоматически получила членство, выйдя замуж за Джея Пи. Она не всегда следовала правилам: однажды надела красную рубашку-поло для игры в теннис – грубая ошибка, а в другой раз нечаянно заплевала коктейлем синий двубортный блейзер президента клуба, потому что он сказал какую-то, по ее мнению, глупость. Когда Виви с Джеем Пи развелись, комиссия проголосовала «пятеро против четверых» за то, чтобы не восстанавливать ее индивидуальное членство. Некоторые сочли это жестким решением, особенно учитывая, что все знали, почему закончился брак, но Люсинда Куинборо написала комиссии письмо, заявив, что ни при каких обстоятельствах не желает встречаться в клубе со своей бывшей невесткой.

«Даже когда они были женаты, не вызывал сомнений тот факт, что она не вписывается», – писала Люсинда.

Некоторые из членов комиссии считали, что Виви привносила свежую нотку открытости в атмосферу клуба, которая могла показаться затхлой и пуританской, но обладатель решающего голоса, Горди Хэстингс, читал роман Вивиан Хоу «Под углом света», и ему не понравилось, каким в книге предстает клуб, прозрачно замаскированный под названием «Лужайка и якорь». Члены «Лужайки и якоря» были самодовольными, невыносимыми типами, и, хотя жена Горди, Амелия, говорила, что ему стоит расслабиться, это же всего лишь роман, он уловил намек. Если Вивиан Хоу такого невысокого мнения о клубе, то и не стоит звать ее в индивидуальные члены.