чтоб весельем насладиться.
Птицы неба прилетели,
все устроились на ветках.
Рыбы вод сюда явились,
стаей к берегу приплыли.
Вековечный Вяйнямёйнен
все на кантеле играет,
все поет, и все играет,
и без пения ликует.
Звон летит к жилищам лунным,
радость – к солнечным окошкам.
Вот луна из дома вышла,
села на кривой березе,
солнце из дворца явилось,
наверху сосны уселось,
чтобы кантеле послушать,
чтоб игрою насладиться.
Ловхи, Похьелы хозяйка,
редкозубая большуха,
тут-то и схватила солнце,
тут-то месяц и достала,
с той сосны схватила солнце,
с той кривой березы – месяц,
унесла домой поспешно,
в землю Похьелы суровой.
Месяц, чтобы не светился,
спрятала в утесе пестром,
чтобы солнце не сияло —
заперла в горе железной.
Так сама притом сказала:
«Чтобы вам вовек не выйти,
не светить луне на небе,
не сиять на небе солнцу».
Только месяц затащила,
только солнце водворила
в каменную гору Похьи,
внутрь железного утеса,
тотчас и огонь украла,
пламя унесла из печек,
все дома огня лишила,
пламени лишила избы.
Ночь без утра наступила,
опустилась тьма без края.
В Калевале ночь настала,
тьма пришла не только в избы,
даже в небесах сгустилась,
там, где восседает Укко.
Старец Укко, бог верховный,
тот великий созидатель,
сам немало удивился,
что за диво застит месяц,
что за мгла скрывает солнце,
если месяц не сверкает,
если солнце не сияет.
Вот пошел по краю тучи,
пошагал по кромке неба
в синих вязаных чулочках,
в пестрых кенгах с каблучками.
Ищет, где же скрылся месяц,
солнышко куда девалось,
месяца найти не может,
отыскать не может солнца.
Высек искру в небе Укко,
выбил пламя золотое
огненным мечом могучим,
