«Мысль такая мне явилась:
отомстить погибель рода».
«Не погиб твой род великий.
Жив твой батюшка родимый,
матушка твоя здорова.
Там твой батюшка родимый,
там и матушка родная —
на границе дальней Лаппи,
возле самой рыбной ламбы».
День шагает, два шагает,
прошагал уже и третий.
Подошел на берег мыса,
на конец косы далекой.
На мысу стоит избушка,
на косе – рыбацкий домик.
В доме гостя не узнали:
«С берегов каких ты будешь,
из какого рода, путник?»
«Неужели не признали
сына своего родного,
что герои Унто взяли
крохою с вершок отцовский,
с матушкино веретенце?»
Поспешила мать ответить:
«Ох, сыночек мой несчастный,
золотая моя пряжка,
я тебя уж схоронила,
уж оплакала навеки!»
Куллервойнен, Калервойнен,
старца сын в чулочках синих,
начал поживать тихонько
под родительской опекой.
Все же не умнел нисколько,
разума не набирался.
Куллервойнен, Калервойнен,
отвозить поехал подать,
отдавать зерном налоги.
Хорошо в санях уселся,
в пошевнях расположился.
Девушка идет навстречу,
златокудрая – на лыжах,
едет Вяйнолы холмами,
катит пожнями былыми.
Куллервойнен, Калервойнен,
просит девушку учтиво:
«Поднимись, девица, в сани,
под кошму садись, красотка».
Так ответила девица,
оловянная застежка:
«Под твоей кошмою зябко,
холодно в твоей кошевке».
Куллервойнен, Калервойнен,
подхватил девицу в сани,
опустил ее на шкуры,
денежный раскрыл свой короб,
крышку поднял расписную.
Серебро пленило деву,
золото заворожило.
Бог дает уже и утро.
Так промолвила девица:
«Ты скажи, какого рода,
племени какого будешь?»
«Не велик мой род отцовский,
не высок мой род, не низок.
Среднее всего лишь племя:
