вдоль и поперек теченья,
тянет руку, тянет череп,
полребра – из водоверти,
много мускулов различных.
Собрала из них сыночка,
Лемминкяйнена сложила.
Плоть соединила с плотью,
с костью кость состыковала,
часть одну – с другою частью,
жилку – с жилкою другою.
Вновь героя сотворила,
облик прежний возвратила,
прежнюю вернула внешность,
жилы все заговорила —
речь живую не вернула,
слов в уста не возвратила.
Так тогда она сказала:
«Пчелка, маленькая птичка,
всех лесных цветов царица,
ты лети на поиск меда
в кущи Метсолы прекрасной,
в чащи Тапиолы щедрой».
Пчелка, быстренькая пташка,
крыльями легко взмахнула,
скоро Метсолы достигла,
там цветочков поклевала,
мед на языке сварила —
не подействовали мази,
не вернули речи сыну.
Пчелка, быстрый человечек,
снова быстро улетела,
крылышками замахала,
по кольцу луны промчалась,
пронеслась по кругу солнца,
по Медведицы ключицам,
по лопаткам Семизвездья,
прилетела в погреб Бога,
в кладовые Властелина,
где как раз творили мази,
зелья разные варили.
Лишь мгновенье пролетело,
как пчела, жужжа, вернулась,
сто рожков неся в охапке,
тысячу других горшочков.
Там был мед, а здесь водица —
чудодейственные мази.
Окропляет мать сыночка,
изувеченного лечит,
мажет сверху, мажет снизу,
посередке раз проводит.
Пробудился муж почивший,
вновь обрел искусство речи.
«Долго же я спал, несчастный,
долго же дремал, ничтожный!»
«Ты поспал бы здесь и больше,
много дольше провалялся б,
не случись прийти родимой,
матери, тебя носившей».
Тут беспечный Лемминкяйнен
в путь к себе домой пустился
с милой матерью родимой,
со своей пестуньей старой.
Я теперь покину Кавко,
Ахти своего оставлю,
возвращусь к нему не скоро.
