Элиас Гримм – Японский хоррор: Полное собрание (страница 11)

И тогда, когда они приблизились к тому самому месту, где вчера видели лица, произошло нечто странное. Мэдока внезапно вздрогнул, его тело напряглось, словно от внезапной боли или шока. Он издал тихий, сдавленный звук.

«Что с тобой, сын?» – встревоженно спросил Кэзуки, оборачиваясь.

Мэдока не ответил. Он медленно, словно в трансе, подошел к борту. Его глаза, до этого пустые, теперь казались наполненными каким-то новым, неведомым выражением – смесью боли, удивления и, быть может, узнавания. Он наклонился над водой, его движения были замедленными, почти ритуальными.

«Отец…» – прошептал он. – «Они… они снова здесь».

Кэзуки, следуя взгляду сына, замер. Перед ним, в черной, непроглядной воде, снова появилось множество лиц. Но на этот раз они были другими. Они не кричали. Они не выражали ужаса. Они были… спокойны. Застывшие, да, но в их чертах читалось нечто иное. Словно они достигли какого-то странного, пассивного спокойствия. И среди этих спокойных лиц, Мэдока, казалось, увидел кого-то знакомого. Его взгляд был прикован к одному из лиц, которое, как ему показалось, напоминало его самого.

«Это… я?» – прошептал он, протягивая руку к воде, словно пытаясь коснуться своего двойника.

Кэзуки, охваченный новым, ещё более глубоким ужасом, отшатнулся. Его сын, его единственный сын, словно терял связь с реальностью. Он видел, как Мэдока медленно погружался в ту самую бездну, где покоились те безмолвные лица.

«Мэдока, нет!» – крикнул Кэзуки, хватая сына.

И тогда, в тот самый момент, когда солнце окончательно скрылось за горизонтом, погрузив залив в новую, зловещую тьму, Кэзуки почувствовал, как его собственный разум начинает трещать по швам. Эти лица, эти крики, эта неестественная тишина – всё это было частью чего-то большего, чего-то, что медленно, но верно, отнимало у них реальность, погружая в мир безмолвного ужаса.

Тишина, окутавшая лодку после исчезновения лиц в черной воде, была тяжелее любой грозы. Мэдока больше не говорил, лишь изредка издавал тихие, сдавленные звуки, словно пытался выговорить что-то, что застряло в горле. Кэзуки, ощущая, как его собственный разум балансирует на грани полного распада, понимал, что их с сыном связь истончается, рвётся на глазах. Эта мистическая сила, поселившаяся в заливе, действовала тонко, но неумолимо, проникая в самые сокровенные уголки их сознания.

Возвращаясь в порт, небо оставалось хмурым, словно предвещая новую беду. Лодка, как обычно, медленно двигалась к причалу, но для Кэзуки каждый удар волны казался ударом молота по его собственному сердцу. Он чувствовал себя так, словно вёз на борту не своего сына, а его прежнюю тень.

Добравшись до дома, они молча выгрузили скудный улов. Мэдока двигался как во сне, его действия были механическими, лишёнными всякой осмысленности. Кэзуки, оставив лодку, подошёл к сыну, пытаясь найти хоть какую-то нить, чтобы вернуть его к реальности.

«Мэдока», – начал он, но слова застряли в горле. Как объяснить сыну то, что даже сам отец не мог понять? Как объяснить, что их мир, их жизнь, подверглись вторжению чего-то, что не поддавалось никаким логическим объяснениям?

На следующее утро, когда серое небо всё ещё висело над городом, они снова вышли в море. Это был уже не выбор, а какая-то инерция, привычка, которая вела их к тому, что казалось неизбежным. Надежда на хороший улов давно угасла, сменившись чувством долга и каким-то странным, извращённым притяжением к тому, что их преследовало.

День проходил в прежней гнетущей тишине. Мэдока почти не двигался, лишь его глаза, теперь совсем безжизненные, скользили по поверхности воды, словно ища там что-то, что было потеряно навсегда. Кэзуки пытался сосредоточиться на сетях, но его мысли постоянно возвращались к вчерашнему дню, к этим лицам.

И тут, когда солнце начало клониться к закату, принося предвестие новой тьмы, они почувствовали, как сети становятся тяжелее. Сердце Кэзуки забилось быстрее.

С напряжением они начали вытягивать сети. И тогда они увидели их. Крабы. Большие, жирные крабы, обычно считавшиеся редкой удачей, особенно в такое неблагоприятное время. Они были повсюду, в сетях, цепляясь за ячейки, словно привлечённые чем-то необычным.

«Крабы…» – выдохнул Мэдока, и в его голосе прозвучало что-то близкое к прежнему удивлению. – «Много крабов…»

Но когда Кэзуки начал вытряхивать улов на палубу, он заметил странное. На твёрдых, хитиновых панцирях крабов были начертаны рисунки. Сложные, тонкие линии, которые складывались в изображения. И эти изображения были до ужаса узнаваемы. Это были лица. Сотни лиц. Те самые лица, которые они видели в воде вчера. Застывшие в гримасе ужаса, с открытыми ртами. Они были выгравированы на панцирях, словно сама природа, или нечто, управляющее ею, решило запечатлеть их.

Кэзуки вздрогнул, отпрянув от крабов. Это было не просто совпадение, не просто природное явление. Это было послание. Мрачное, жуткое послание, запечатлённое на панцирях тех существ, которые, возможно, были частью того же кошмара.

Мэдока, напротив, казалось, не испытывал такого же ужаса. Он подошёл к панцирю, его палец медленно провёл по линии, изображавшей лицо. В его глазах промелькнуло странное, потустороннее спокойствие.

«Они… они красивые, отец», – сказал он, его голос был почти равнодушным. – «Посмотри… они похожи на тех, кого мы видели».

Они привезли крабов домой. Родители Кэзуки, увидев такой обильный улов, сначала обрадовались, но, заметив странные рисунки на панцирях, их радость сменилась тревогой. Но Кэзуки, словно обезумев от безысходности, настоял на том, чтобы приготовить их. «Мы должны съесть их», – сказал он, его голос звучал твёрдо.

Когда крабы варились, дом наполнился запахом моря. Кэзуки и Мэдока ели их, стараясь не думать о том, что эти существа могли видеть, что они могли хранить в себе. Кэзуки чувствовал странное, липкое чувство насыщения, не похожее на обычную сытость. Мэдока же ел со спокойствием, его взгляд всё так же блуждал, словно он был где-то далеко, далеко. Остальных крабов они продали на рынке, и Кэзуки видел, как покупатели с интересом разглядывали их необычные панцири, не подозревая о том, какой ужас они несли в себе.

После той жуткой недели, когда на панцирях крабов отпечатались лики утопленников, а Мэдока всё больше погружался в свой собственный, изолированный мир, Кэзуки чувствовал, как напряжение в его душе становится невыносимым. Он наблюдал за сыном с нарастающим страхом. Мэдока стал тише, его движения – замедленнее, а взгляд – всё более отстранённым, словно он смотрел сквозь стены, сквозь реальность, в какой-то иной, неведомый мир. Было ли это последствие того, что они съели, или же это было прямое влияние той силы, что проявлялась в заливе? Кэзуки не знал, но чувствовал, что их с сыном связь, некогда крепкая, теперь превращалась в тонкую, рвущуюся нить.

На следующей неделе, погода, казалось, отражала внутреннее состояние Кэзуки – серое, безрадостное, предвещающее беду. Однако, в этот день не было черной воды, не было аномальных волн. Море было спокойным, почти безмятежным. Улов был средним, не давал поводов ни для радости, ни для отчаяния. Но в воздухе витало какое-то предчувствие, тонкое, как паутина, но цепкое, как страх.

На следующий день, когда солнце всё ещё стояло высоко, но его лучи уже были смягчены приближающимся вечером, их окутал туман. Густой, молочно-белый, он спустился с неба, словно завеса, внезапно скрывая от их глаз привычный мир. Лодка, ещё мгновение назад плывшая по открытой воде, оказалась в эпицентре непроглядной, белой мглы. Видимость упала до нескольких метров. Знакомый залив превратился в чужое, враждебное пространство, где реальность и иллюзия слились воедино.

Кэзуки инстинктивно замедлил ход. Он держал руль крепче, его взгляд напряжённо вглядывался в белую пелену, пытаясь уловить хоть какой-то ориентир, хоть какой-то знак. Мэдока, сидевший неподалёку, казалось, ничуть не встревожился. Наоборот, в его глазах появилось какое-то странное, пугающее спокойствие, словно он нашёл то, что искал.

И тут они услышали его. Шум приближающейся лодки. Этот звук, появившийсяя из ниоткуда, из самой толщи тумана, усиливал ощущение чего-то потустороннего, неведомого.

Кэзуки замер, его сердце забилось быстрее. Кто мог плыть в такую погоду, в таком тумане, по этому, казалось бы, опустевшему заливу?

И вот, из белого марева, выплыла лодка. Старая, деревянная, она казалась древней, покрытой водорослями и следами времени. На её борту стоял одинокий мужчина. Он был одет в простую, потрёпанную одежду, а его лицо, казалось бледным и измождённым.

Лодка приближалась к ним медленно, словно ведомая невидимой рукой. Когда она оказалась совсем близко, мужчина поднял руку, словно приветствуя, но в его жесте не было ни дружелюбия, ни враждебности – лишь какая-то странная, отрешённая покорность.

«Кто вы?» – окликнул его Кэзуки, его голос звучал глухо в плотной пелене тумана.

Мужчина, не ответив на вопрос, лишь медленно подплыл к их борту.

«Я заблудился», – произнёс он, его голос был тихим, но каким-то образом проникал прямо в душу. – «В этом тумане… я не понимаю, куда мне плыть».

Кэзуки, всегда готовый помочь заблудшему мореходу, несмотря на охвативший его страх, протянул руку. «Подойди. Поможем тебе».