Элиас Гримм – Японский хоррор: Полное собрание (страница 10)

Рядом с ним, у борта лодки, сидел его сын, Мэдока. Двадцатилетний, он был воплощением другой эпохи – более молодой, более сильной, но уже несущий на себе печать той же тревоги, что и отец. Его тело ещё не обрело той грубой силы, что была у Кэзуки, но в его глазах читалось стремление к чему-то большему, чем эта вечная борьба за выживание. Он любил отца, уважал его, но в его молодом сердце зрело желание найти выход из этой безысходности, найти иной путь, который не был бы связан с пустыми сетями и вечным долгом.

«Опять ничего», – сказал Мэдока, его голос был ровным, но в нем слышалась неприкрытая усталость. Он вытащил сеть, и она, как обычно, была почти пуста, лишь несколько рыбёшек затерялись среди мокрых нитей.

Кэзуки лишь тяжело вздохнул, не отрывая взгляда от горизонта. Солнце уже клонилось к закату, окрашивая небо в оттенки кроваво-красного и оранжевого.

В этот момент, сначала едва заметно, потом всё более отчетливо, вода вокруг лодки начала менять свой цвет. Золотистый закатный свет, отражаясь от поверхности, не создавал привычных бликов, а словно тонул в чём-то ином. Вода становилась темнее. Сначала она приобрела мутно-зеленый оттенок, затем – густой, непроглядный черный. Это было не похоже на обычное затемнение от заката. Это было противоестественно. Словно само море проглотило свою животворную силу, став чёрным.

«Отец… что это?» – спросил Мэдока, его голос дрогнул. Он подошел к борту, чтобы лучше рассмотреть.

Кэзуки тоже смотрел, его сердце сжалось от необъяснимого предчувствия. Он видел многое в своей жизни, но такого – никогда.

И тогда, когда они пытались вытянуть одну из сетей, они почувствовали необычайную тяжесть. Это была не тяжесть рыбы, а что-то иное, плотное, не поддающееся движению. Медленно, с трудом, они начали вытягивать сеть. Она была черной от воды, но то, что было в ней, заставило их замереть.

Среди редких, мелких рыбешек, которые, казалось, погибли, лежали они. Неполные, обглоданные, но безошибочно узнаваемые. Кости. Человеческие кости. Несколько мелких, детских, и несколько более крупных. Они были не старыми, не истлевшими. Казалось, они были принесены сюда совсем недавно, вынесены из какой-то неведомой глубины, как мрачное послание.

Мэдока отшатнулся от сети, его лицо побледнело. Он посмотрел на отца, ища в его глазах ответ, объяснение. Но Кэзуки сам был в шоке. Закат, чёрная вода, человеческие кости… Всё это сливалось в одну жуткую картину, которая предвещала нечто гораздо более страшное, чем просто бедность и неудачный улов. Это было предвестие ужаса, который, казалось, только начинал пробуждаться в водах залива Данноура.

Ночь, последовавшая за тем страшным закатом, прошла для Кэзуки и Мэдоки как в тумане. Сон не приносил облегчения, а лишь множил кошмарные образы – черная вода, мелькающая в глазах, и бледные, неестественно чистые кости, словно вымытые из самой бездны. Утро встретило их серым, хмурым небом, словно оплакивающим то, что показало им море накануне. Но долг, привычка, необходимость выживать – всё это толкало их снова выйти в залив. Надеяться на лучшее, когда реальность кричала об обратном, стало для них единственным выходом.

«Отец, может, сегодня останемся на берегу?» – Мэдока впервые за долгое время осмелился возразить. Его голос был тихим, но твердым. Он видел, как слова отца, его попытки сохранить прежнюю невозмутимость, казались теперь фальшивыми.

Кэзуки, сидя на палубе и проверяя снасти, лишь покачал головой. «Мы должны, сын. Только так мы сможем выжить».

Они снова спустили лодку на воду. Залив встретил их настороженным спокойствием. Рыбы в сетях оказалось не больше, чем вчера. Несколько мелких, вялых созданий, словно тоже предчувствующих беду. Небо начало смеркаться гораздо раньше обычного, сгущаясь над головой, словно тяжелое, нависшее одеяло. Не было ни малейшего ветра. Полный, абсолютный штиль. Воздух стоял неподвижно, тяжелый, сырой, с запахом соли и чего-то ещё… чего-то затхлого, гнилостного.

И вдруг, так же внезапно, как и черный цвет воды накануне, появились волны. Не обычные волны, поднимающиеся от ветра, а странные, будто исходящие из самой толщи воды. Они были неровными, рваными, словно кто-то гигантский, невидимый, шевелился под поверхностью. Вода вокруг их лодки начала вздыматься, создавая короткие, но мощные гребни, которые ударяли по борту, раскачивая маленькое судно так, что казалось, оно вот-вот перевернется.

Кэзуки крепко держался за руль, пытаясь удержать лодку на курсе, но волны были хаотичными, непредсказуемыми. Мэдока, бледный как полотно, вцепился в борт, его глаза были широко раскрыты от ужаса. Он видел, как вода поднималась и обрушивалась, в этой воде не было ничего, кроме этой странной, зловещей силы.

И затем, так же резко, как началось, всё прекратилось. Волны стихли, словно их никогда и не было. Море снова стало гладким, как зеркало, отражая серое, безрадостное небо. Тишина, наступившая после этого хаоса, была ещё более гнетущей.

Но тишина была недолгой.

«Отец… слышишь?» – прошептал Мэдока.

Кэзуки напряг слух. Сначала он ничего не уловил, кроме шума воды, омывающего борта. Но затем… Он услышал. Сначала слабо, как будто издалека, а затем всё отчетливее. Крики. Крики людей. Они звучали искаженно, пронзительно, полные невыносимой боли и ужаса.

«Что это?» – спросил Кэзуки, его собственный голос дрогнул. Он огляделся. Вокруг не было ни души. Ни других лодок, ни берега в пределах видимости. Только они вдвоем, их маленькая лодка и море.

Но крики не прекращались. Они звучали, казалось, отовсюду, окутывая их, проникая в самое сознание. Кэзуки чувствовал, как холодок страха ползет по спине.

Солнце окончательно село за горизонт, погружая залив в полную, непроглядную тьму. И тогда, когда они пытались осмыслить происходящее, Мэдока, стоя у борта, внезапно позвал:

«Отец! Подойди сюда!»

Кэзуки подошел. Мэдока, схватив яркий фонарь, осветил воду под бортом. И то, что они увидели, было хуже любого кошмара.

Сотни лиц. Человеческих лиц. Они были застывшими, словно восковые маски, но в них было ужасающее выражение. Гримаса дикого, первобытного страха, с широко открытыми, безжизненными ртами, словно замершими в беззвучном крике. Они смотрели на них из глубины, из черной воды. Они были повсюду.

«Что… что это?» – прошептал Кэзуки, его собственный ужас достиг своего пика.

«Я не знаю…» – ответил Мэдока.

Но когда Кэзуки попытался сфокусировать взгляд, осветить эти лица снова, они исчезли. Вода под бортом снова стала черной и пустой, словно ничего там и не было. Это было как игра теней, как обман зрения, как плод воображения, вызванный страхом и усталостью.

«Ты точно это видел, отец, как и я?» – спросил Мэдока, его голос был полон отчаяния. – «Ты видел их, правда?»

Кэзуки не знал, что ответить. Он видел, но сейчас, при более пристальном взгляде, всё как будто растворилось. Было ли это реальностью, или их разум, сломленный событиями, начал играть с ними злые шутки? Он посмотрел на сына. Бледный, дрожащий, но в глазах его всё ещё горел тот жуткий образ.

«Да, сын», – сказал Кэзуки, пытаясь придать своему голосу твердость, которой не чувствовал. – «Я… видел».

Ночь стала для Кэзуки чередой мучительных пробуждений, где черная вода сменялась безмолвными, застывшими лицами, а крики утопленников звучали в ушах даже в редкие моменты забытья. Он чувствовал, как его собственный разум, закаленный годами борьбы с морем, начинает давать трещины под напором необъяснимого. Молодой Мэдока, напротив, казалось, погрузился в странное, пугающее оцепенение. Его обычно оживленные, хоть и полные тревоги, глаза теперь смотрели в пустоту, словно отражая тот самый ужас, который они видели в глубине.

Пришёл рассвет, который, впрочем, не принес никакого облегчения. Небо над заливом Данноура по-прежнему было затянуто плотными, свинцовыми облаками, словно сама природа скорбела или, что хуже, затаилась в ожидании. Кэзуки, измученный бессонницей и навалившейся тревогой, тем не менее, чувствовал непреодолимое желание вернуться на то самое место. Не ради улова, не ради спасения своего рыбацкого ремесла, а ради ответа. Ради понимания того, что же это было – сон, иллюзия, или зловещее проявление чего-то, что дремало в этих водах веками.

«Мы должны туда вернуться, Мэдока», – сказал он, его голос был хриплым и надтреснутым.

Мэдока не ответил. Он просто сидел на палубе, спиной к отцу, его плечи напряжены. Лишь когда Кэзуки подошел и осторожно коснулся его плеча, сын вздрогнул, словно от далекого, почти неощутимого удара.

«Я… я не могу, отец», – прошептал Мэдока, его голос был почти невесомым. – «Я боюсь… Если я снова увижу…»

«Мы будем вместе», – настойчиво повторил Кэзуки, стараясь придать своему голосу ту силу, которую он уже едва ли чувствовал. – «Я буду рядом. Я тебя защищу».

Эти слова, сказанные с той искренностью, которую сын всегда чувствовал в отце, помогли. Мэдока медленно кивнул, его глаза, казалось, обрели лишь призрак прежней жизни. Море казалось спокойным, даже умиротворенным, что было еще более пугающе, чем его вчерашнее буйство.

Они плыли медленно, в напряженном молчании, направляясь к тому месту, где вчера видели ужасающие лица. Кэзуки держался за руль, его взгляд был прикован к воде, словно он ожидал увидеть там отражение своего собственного страха. Мэдока же, напротив, отвернулся от воды, его взгляд был устремлен куда-то вдаль, в серое, безликое небо. Казалось, он старался изо всех сил не смотреть вниз, словно боясь, что то, что он видел вчера, могло быть перенесено в его сознание, в его душу.