Элиас Гримм – Японский хоррор: Полное собрание (страница 12)

Мужчина, представившийся Минору, без колебаний, словно ожидая этого, взобрался на их лодку. Он огляделся, его взгляд остановился на Мэдоке, сидевшем неподалёку, а затем на старом крабе, которого Мэдока, как ни странно, всё ещё держал в руках – одного из тех, с рисунком на панцире.

Когда Минору увидел панцирь, его лицо изменилось. Его губы, тонкие и бледные, растянулись в едва уловимой, жуткой ухмылке.

«К беде», – прошептал он, глядя на рисунок. – «Это к великой беде».

Затем, прежде чем Кэзуки или Мэдока успели что-либо понять, Минору спрыгнул с их лодки обратно в свою. Его лодка начала быстро ускользать в тумане, оставляя их одних в этой белой пустоте.

Кэзуки, потрясённый этим мимолётным, но ужасающим визитом, стоял на палубе, пытаясь осмыслить произошедшее. Слова Минору, его появление из ниоткуда, его исчезновение – всё это было слишком странно, слишком зловеще. Он чувствовал, как холодный пот выступает у него на лбу.

И тут он услышал шум. Сзади. Громкий, отчётливый шум, словно кто-то с силой вламывался в его личное пространство. Он резко обернулся.

И увидел его.

Древний самурай. В полном вооружении, с каплями крови, стекающими по лезвию копья, он шёл прямо на него, глаза его горели нечестивым огнём. В его движении была первобытная ярость, направленная на Кэзуки. Самурай поднял копьё, пытаясь пронзить его, словно врага, виновного во всех его несчастьях.

Кэзуки, охваченный первобытным ужасом, инстинктивно схватил нож, который он всегда держал при себе, нож для разделки рыбы. Он был готов защищаться, бороться с этой угрозой. В короткой, яростной схватке, где реальность смешивалась с кошмаром, он смог отобрать копьё у нападавшего. И в порыве отчаяния, повинуясь инстинкту самосохранения, Кэзуки вонзил свой нож прямо в горло самураю.

В тот же миг туман вокруг лодки рассеялся. Белая пелена исчезла, открывая перед ними знакомый, хоть и мрачный, пейзаж залива. Но то, что увидел Кэзуки, повергло его в абсолютный, леденящий душу ужас.

Он обернулся, чтобы посмотреть на того, кого он только что убил. Но это был не самурай.

Это был его сын, Мэдока.

Мир для Кэзуки перевернулся. Его разум, уже изрядно истерзанный увиденным в заливе, не выдержал этого финального удара. Он смотрел на Мэдоку, на безжизненное тело, в котором он только что погасил жизнь, и его собственная жизнь, его душа, словно вырвалась наружу, оставив лишь пустую оболочку. Слова «Почему?» застыли на его губах, но не могли вырваться наружу.

Окровавленный нож выпал из дрожащих пальцев. Кэзуки упал на колени, его тело начало сотрясаться от беззвучных рыданий. Он обхватил голову руками, пытаясь оттолкнуть от себя ужасающую картину. Это был сон. Просто кошмарный сон, вызванный усталостью, страхом и этими странными событиями. Но реальность была неумолима. Мэдока лежал перед ним, мёртвый.

«Мэдока… сын мой…» – прохрипел он, его голос был искажён от горя. Он попытался дотянуться до сына, но остановился. Что, если это была иллюзия? Что, если Мэдока был жив, а он, Кэзуки, просто сошёл с ума? Но кровавая рана на шее сына, его неподвижность – всё это было слишком реальным.

Кэзуки почувствовал, как силы оставляют его. Безумие, смешанное с горем, затопило его сознание, как чёрная вода залива. Он больше не мог оставаться на этой лодке. Он больше не мог смотреть на тело своего сына.

В приступе отчаяния, который был сильнее страха, сильнее боли, сильнее всего, что он когда-либо испытывал, Кэзуки поднялся. Его взгляд упал на воду, на тёмную, манящую гладь.

Он сделал шаг к борту. Его ноги казались ватными, тело – непослушным. Он не думал о том, что будет дальше. Было лишь одно желание – уйти. Уйти туда, откуда, возможно, не было возврата. Туда, где, как он чувствовал, покоились ответы, или, по крайней мере, забвение.

Он спрыгнул в воду.

В тот же миг, как только его тело коснулось холодной, влажной поверхности, мир вокруг него изменился. Вода, казалось, раскрыла свои объятия, и из её глубины поднялись они. Те самые лица, которые видел Мэдока, те самые сотни безмолвных, застывших в ужасе лиц. Они тянули его вниз, в бездну, в темноту, где, казалось, и покоились ответы на все его вопросы.

Кэзуки не сопротивлялся. Он позволил им увлечь себя, погрузить в холодные объятия залива.

Когда туман рассеялся окончательно, лодка «Сэцуна», медленно дрейфовала в заливе Данноура. Залив, казалось, вновь вернул себе своё спокойствие, храня свои мрачные тайны в безмолвной воде.

Знойная Колыбель Миираку

Лето в Миираку, словно вязкая, медовая патока, разливалось по деревне, пропитывая каждый листок, каждый стебелек, каждый уголок души. Солнце, безжалостное, в зените своего царства, обрушивало на выжженную землю потоки раскаленного воздуха, заставляя даже тени казаться густыми и неподвижными. Месяц, венчающий середину июля, был самым знойным, самым тягучим. Для подростков, чьи тела ещё только постигали перепады роста и страстей, это время казалось вечностью, растянутой в бесконечный, раскаленный миг.

Кохаку, четырнадцатилетняя, словно вышедшая из самого сердца лета, шла впереди. Её черные, словно крылья ворона, волосы, собранные в небрежный пучок, слегка растрепались на едва уловимом ветерке, который лишь усиливал ощущение жара, а не приносил прохладу. Легкое хлопковое платье, цвета утренней зари, облегало её тонкую, ещё детскую, но уже манящую фигуру. В её движениях была какая-то природная грация, присущая цветам, которые распускаются ещё до того, как осознают свою красоту. Она была воплощением той юной, невинной прелести, которая, словно невидимый магнит, притягивала взгляды.

Рядом с ней, шагая в такт её неспешным шагам, как её собственная тень, шёл Иори. Ровесник Кохаку, он был её одноклассником, но в жизни их, как казалось, связывало нечто большее, чем школьные парты. По крайней мере, для него. Его тело, еще не обретя юношеской угловатости, было худощавым, а взгляд – всегда немного робким, устремленным куда-то в сторону, чаще всего – на Кохаку. Он был добрым, застенчивым, и носил в своем сердце тайную, невысказанную любовь, которая расцветала с каждым новым днем, наполняя его тихим, но мучительным томлением.

Чуть позади, словно яркий фейерверк, разрывавший монотонность дня, двигался Акио. Пятнадцатилетний, смелый, с копной непослушных, выгоревших на солнце волос, он был прирождённым лидером, центром притяжения. Его наглость была лишь маской, прикрывавшей душу поэта, чьи стихи, подобно пыльце, разлетались вокруг, зачаровывая и пленяя. Он чувствовал в себе ту же тягу к Кохаку, но его подход был иным – открытым, дерзким, полным вызова.

«…и вот, когда сакура склонит свои ветви, Упадут лепестки, словно слёзы ночи…» – декламировал Акио, сопровождая свои слова широкими, артистичными жестами, направленными, разумеется, на Кохаку. Его голос, звонкий и немного надменный, казалось, наполнял собой все пространство вокруг.

Кохаку рассмеялась. Её смех, чистый и беззаботный, как перезвон колокольчиков на ветру, эхом отразился от выжженной земли, от самого зноя. Для Иори этот звук был одновременно музыкой и пыткой. Каждый раз, когда она смеялась над словами Акио, его сердце сжималось в безмолвной агонии. Он знал, что Акио дразнит его, выводя из равновесия, но именно реакция Кохаку, её открытое, искреннее веселье, было для Иори самым острым уколом. Он лишь позволял себе легкую, едва заметную усмешку, пытаясь скрыть бурю эмоций, которая бушевала внутри – смесь зависти, обиды и жгучего желания быть на месте Акио.

«Ты сегодня особенно красноречив, Акио», – сказала Кохаку, её улыбка была обращена к нему, и в этот момент Иори почувствовал себя невидимым. – «Словно готовишься к самому главному событию лета».

«А как иначе?» – Акио приложил руку к груди, его ухмылка стала шире, более победной. Он бросил быстрый, оценивающий взгляд на Иори, словно проверяя его реакцию, а затем вновь обратил всё свое внимание на Кохаку. – «Ведь скоро Танабата! Неужели ты не чувствуешь, Кохаку? Воздух сам наполнен обещаниями. Ты пойдёшь со мной? Это будет волшебное зрелище!».

Вопрос, столь открытый и прямолинейный, повис в горячем воздухе. Иори почувствовал, как его лицо вспыхнуло. Кровь прилила к щекам, но не от смущения, а от ярости и отчаяния. Он знал, что Акио почти наверняка получит её согласие. Он хотел пригласить её сам, но слова застряли в горле. Его робость, его нерешительность, его страх быть отвергнутым – всё это было сильнее.

«Да, Акио», – ответила Кохаку, её голос был мягким, почти шелковым. Она вновь обернулась, и на мгновение её взгляд, казалось, задержался на лице Иори, но тут же вернулся к Акио. – «Звучит прекрасно. Я пойду с тобой».

Улыбка Акио стала триумфальной. Он кивнул, словно получив самую важную победу в своей жизни. Иори же почувствовал, как мир рушится. Его сердце, застывшее от боли, сдавило так, словно его сжали в ледяной кулак. Он хотел кричать, но не мог. Его обычная усмешка, которую он использовал как щит, теперь казалась горькой, как пыль, осевшая на его губах, как яд, пропитавший его нутро.

По пути они проходили мимо обширного поля, где стояли старые, покосившиеся пугала, словно забытые стражи заходящего солнца. Одно из них, прикрытое выцветшей, рваной тканью, стояло чуть поодаль, на краю поля, словно само по себе. И когда ветер, казалось, вдруг усилился, заставив поклониться выжженные колосья, Иори заметил, как что-то мелькнуло у самого пугала. Это было очень быстро, почти незаметно – как будто клочок ткани, оторвавшийся от ветхого наряда, вдруг ожил и взмыл в воздух. Он моргнул, пытаясь сфокусировать взгляд, но там было лишь старое, безжизненное пугало, покачивающееся на ветру, и поля, залитые золотистым светом. «Наверное, просто показалось», – подумал он, списывая это на усталость и жар. Но легкое, необъяснимое беспокойство, предчувствие чего-то неладного, всё же осталось.