Элиас Гримм – Японский хоррор: Полное собрание (страница 13)

Повинуясь новому, неистовому порыву обиды и ярости, он решил идти другой, более короткой дорогой, вдоль края поля, чтобы хоть как-то держать их в поле зрения. И когда он шел, его взгляд снова упал на то место у пугала. Странное ощущение чего-то присутствующего не покидало его.

Шепот летнего ветра, который казался лишь обманчивым дыханием жары, вдруг усилился, заставляя покосившиеся пугала в поле тревожно скрипеть и раскачиваться. Иори, идущий вдоль кромки поля, остановился. Он не мог отвести глаз от того места, где мгновение назад мелькнуло что-то.

Он хотел окликнуть Акио и Кохаку, которые уже скрылись за поворотом дороги, но не хотел быть навязчивым. Они шли вперёд, увлеченные своим миром, своим смехом, своими обещаниями. Его попытка привлечь их внимание в тот момент, когда он видел то странное движение, осталась бы проигнорированной. Сейчас, когда их силуэты были уже далеки, его внезапное беспокойство могло показаться лишь его обычным, ничем не обоснованным страхом.

Чем ближе он подходил к тому месту, где видел движение, тем сильнее становилось это странное ощущение. Воздух здесь казался плотнее, более насыщенным, словно в нём висела какая-то невидимая, вязкая субстанция. Он остановился, напряженно вглядываясь вдаль. И увидел его снова.

Это было не пугало. Ни в коем случае. Там, среди притихших силуэтов, стояло что-то другое. Белое. Тонкое. Оно двигалось. Но не как предмет, брошенный на ветер. Оно двигалось с какой-то противоестественной грацией, словно вытягиваясь, извиваясь, пульсируя. С этого расстояния оно отдалённо напоминало человеческую фигуру, окутанную белой тканью, но эта «ткань» была живой, она колыхалась сама по себе, независимо от ветра, словно дыхание чего-то незримого.

Иори замер. Ужас, холодный и острый, как лезвие, пронзил его. Страх сковал горло, не давая крикнуть, позвать на помощь, предупредить. Его ноги словно приросли к земле. Он чувствовал, как его зрение фокусируется на этой белой, движущейся сущности, словно она притягивала его взглядом, как магнит. Это было нечто гипнотизирующее. Он не мог оторвать глаз, не мог пошевельнуться. Казалось, само его существо подчинялось некой невидимой воле, которая исходила от этого жуткого, белого явления.

Он чувствовал, как его тело, словно послушная марионетка, медленно, но неуклонно, начало двигаться вперёд. Не по его воле, а по воле того, что стояло в центре поля. Каждый шаг был трудным, словно он пробирался через густую воду, но ноги сами несли его. Он больше не думал о Кохаку, об Акио, о своей обиде. Только о ней, этой белой, извивающейся загадке.

Тем временем, Акио и Кохаку, продолжали свой путь, их шаги теперь были чуть более неспешными. Смех Акио стал чуть тише, более проникновенным. Кохаку, сбросив с себя тяжесть смущения от приглашения, наслаждалась его обществом, его словами, которые сейчас звучали особенно романтично.

Но вдруг Кохаку остановилась. Её глаза, полные летней беззаботности, на секунду потеряли блеск. Она обернулась.

«Иори?» – позвала она, её голос был тихим, но в нём звучало легкое беспокойство. – «Иори, ты где?»

Акио тоже обернулся. Его взгляд скользнул по дороге, затем по полю. «Он же не мог просто уйти, он плёлся за нами», – произнес он, его прежняя бравада куда-то испарилась, уступив место беспокойству. – «Он же не мог отстать так сильно».

Они вернулись. Медленно, шаг за шагом, они шли по той же дороге, по которой только что шли втроём. Их голоса, теперь полные тревоги, звали: «Иори! Иори!»

Не найдя Иори на доороге, они погрузились в поле и увидели его. Иори лежал на земле. Он лежал боком, как будто упал, но не двигался.

«Иори!» – Кохаку бросилась вперёд, не дожидаясь Акио. Сердце её забилось дико, предчувствуя что-то страшное. Когда она добралась до него, её сердце ухнуло вниз, словно его сбросили в глубокую пропасть. Он не двигался. Совсем. Не было ни моргания, ни дыхания. Его тело было совершенно неподвижным, словно высеченным из камня, но при этом не излучало холод трупа. Его глаза были открыты, устремлены куда-то вдаль, казалось, что в них не было жизни. Его лицо было спокойным, почти безмятежным, но кожа была бледной, неестественно гладкой, лишенной каких-либо признаков жизни.

Акио подбежал к Иори. «Он… он не дышит!» – в его голосе звучал неподдельный ужас.

«Нет, подожди!» – Кохаку, дрожа, приложила пальцы к его шее. – «Пульс… он есть! Слабый, но есть!»

Они попытались его поднять. Это оказалось невозможно. Его тело было твердым, словно высеченным из монолита. Оно не сгибалось ни в одном суставе. Любая попытка повернуть его, пошевелить его рукой, встречала непреодолимое сопротивление. Казалось, его мышцы, кости, даже кожа, затвердели, словно были залиты бетоном изнутри.

«Что за чертовщина…» – пробормотал Акио, отступая на шаг, его взгляд был прикован к Иори, к этому застывшему, но живому человеку.

Кохаку, в панике, достала свой телефон. Её руки дрожали так сильно, что она едва могла набрать номер. «Мама Иори… с Иори что-то случилось…»

Весть о том, что случилось с Иори, разнеслась по Миираку быстрее, чем летний пожар. В маленькой, замкнутой деревне, где каждый знал друг друга, такое событие стало центром всеобщего внимания и обсуждения. Скорая помощь, а затем и врачи из городской больницы, прибывшие через нессколько часов, так и не смогли пролить свет на происходящее. Их вердикты были полны растерянности и неуверенности: «жизненные показатели в норме, но пациент абсолютно обездвижен», «нейрологические тесты не выявили патологий, но тело словно окаменело», «симптомы неизвестны».

Кохаку, бледная, с испуганными глазами, сидела у кровати Иори. Его тело, словно высеченное из мрамора, оставалось твёрдым, не поддающимся ни малейшему движению. Его кожа, хотя и сохраняла тепло живого существа, была удивительно гладкой, лишенной пор, морщин, любых признаков возраста или воздействия внешних факторов. Иори лежал с открытыми глазами, устремленными в потолок, но в них не было ни мысли, ни чувства, ни проблеска узнавания. Он был здесь, его тело, но его сознания, словно не было.

Врачи, проведя все возможные тесты – от анализа крови до сканирования мозга, – пришли к выводу, что не могут установить причину или дать прогноз. Для них Иори был загадкой, живым экспонатом, который они не могли ни понять, ни вылечить. Его родители, чьи глаза горели безграничной тревогой и любовью, не отходили от сына. Они безуспешно пытались кормить его, переворачивали, чтобы избежать пролежней, общались с ним, хотя он и не мог ответить. Их дом, прежде наполненный тихим спокойствием, теперь был пропитан атмосферой безмолвной скорби и безнадежности.

Инцидент оставил глубокий след и на Кохаку, и на Акио. Смех Акио умолк, его наглость сменилась задумчивой серьезностью. Он часто приходил в дом Иори, просто чтобы посидеть рядом, молча, смотря на застывшего друга. Он больше не шутил над ним, не пытался привлечь внимание Кохаку. Он чувствовал вину за то, что хотел увести Кохаку, хотя прекрасно знал о влюблённости к ней Иори, или потому что не смог защитить его, или же просто сам был потрясен встречей с чем-то, выходящим за рамки его понимания.

Кохаку же, казалось, погрузилась в себя. Её открытый смех утих, сменившись тихой меланхолией. Она часто возвращалась в тот день, в то поле. Она вспоминала, как Иори смотрел на что-то перед тем, как уйти от них, и как его взгляд был полон не только обиды, но и чего-то ещё – страха, отчаяния, и, возможно, невысказанного прощания. Она чувствовала свою вину – за то, что смеялась над ним, за то, что не услышала его предупреждение, за то, что оставила его одного.

Эти события, словно невидимая нить, связали их троих – Кохаку, Акио и Иори – но связь эта была не из радости, а из общей травмы. Акио, уехал из Миираку, пытаясь забыть, или же, наоборот, его поэтическая душа нашла в этом событии тему для мрачных, пронзительных стихов, которые он печатал. Кохаку так же покинула деревню.

Прошли годы. Миираку продолжал жить своей размеренной, сельской жизнью. Пугала в полях, выцветая под солнцем, продолжали стоять на своих местах, словно молчаливые свидетели неведомой тайны.

Тридцать лет промелькнули, как один знойный день. Кохаку, теперь уже взрослая женщина, переехала в шумный, пульсирующий жизнью Токио. Она нашла свою судьбу, вышла замуж за Кайоши, человека, который был полной противоположностью её подростковым возлюбленным – спокойный, рассудительный, с острым умом и добрым сердцем. Они создали свой мир, свою тихую гавань. Но прошлое, оно словно корни старого дерева, уходило глубоко, напоминая о себе в самых неожиданных моментах.

Однажды вечером, когда за окном лил летний дождь, смывая пыль с улиц Токио, Кохаку, сидя напротив Кайоши, почувствовала, как что-то внутри неё надломилось. Воспоминания, долгое время дремавшие, пробудились, подстёгнутые, возможно, его присутствием, его доверием, или же просто неумолимым течением времени. Она начала говорить. Сначала робко, затем всё более уверенно, рассказывая о жарком лете, о странной драке, и, наконец, о том, как они нашли Иори. Её голос, когда она описывала его неподвижное тело, его пустые глаза, его каменную неподвижность, дрожал.

Кайоши слушал, не перебивая, его взгляд был полон не просто любопытства, а глубокого, профессионального интереса. Он был врачом, неврологом, и история о живом застывшем человеке, казалась ему чем-то невероятным, но в то же время – вызовом.