Элиан Рейнвендар – Восхождение падшего легиона: Пепел и память (страница 5)

Он протянул дрожащую руку и коснулся пальцами влажного песка, повторяя контур одного из клинков. Символ был свежим. Его не успела смыть последняя волна. Значит, его нарисовали совсем недавно. Минуты назад.

Кто? Кто, кроме него, помнил? Кто, кроме него, осмелился бы изобразить символ предателей, проклятых самой Империей? Наказание за такое было одним – смерть.

Варианты проносились в его голове, как бешеные вихри.

Охотник за головами? Приманка, чтобы выманить его, последнего выжившего капитана?

Агент Малкаора? Чтобы убедиться, что он еще жив, и насладиться его мучениями?

Или…

Или кто-то другой. Кто-то из своих.

Мысль была настолько безумной, настолько запретной, что он чуть не отшвырнул ее прочь. Но она застряла, как заноза. Варг? Бэрин? Элиан? Нет, он видел их застывшими. Он видел их призраки. Но что, если выжил кто-то еще? Кто-то, кто, как и он, избежал основной массы ритуала? Кто-то, кто все эти годы скрывался, как и он? И теперь этот кто-то подавал ему знак.

Он снова посмотрел на символ. И внезапно он увидел в нем не насмешку и не угрозу, а нечто иное. Призыв. Слабый, едва различимый крик о помощи, брошенный в ночь. Знак, что он не одинок в своем знании. Что его вина и его боль – не только его крест.

Он встал, его тело внезапно перестало дрожать. Пустота в глазах сменилась интенсивным, почти болезненным фокусом. Он стер символ с песка подошвой своего сапога, тщательно уничтожив все следы. Теперь это была его тайна. Его знак.

Он повернулся и побрел обратно вверх, к грязным огням Узкоземья. Но теперь его шаг был другим. Медленным, все еще неуверенным, но не бесцельным. Внутри него что-то сдвинулось с мертвой точки. Лед тронулся. Отчаяние все еще было там, огромное и черное, но теперь в нем появилась трещина. И сквозь эту трещину пробивался тонкий, слабый, но неумолимый луч решимости.

Он не знал, что его ждет. Не знал, не ловушка ли это. Не знал, сойдет ли он с ума окончательно. Но он знал одно: он не может больше оставаться здесь. Он не может больше прятаться. Ему нужно было идти. К Реке Пепла. К Багровому Туману. К своим людям.

Впервые за десять долгих лет у Каэлана, некогда капитана Легиона Призрачного Клинка, появилась цель.

Возвращение в свою каморку под протекающей крышей «Пьяного краба» было похоже на пересечение незримой границы между двумя мирами. Всего час назад эти стены, пропитанные запахом плесени, дешевого вина и его собственного отчаяния, были его единственной реальностью, пределом его вселенной. Теперь они казались тесной, удушающей клеткой. Воздух здесь был спертым и мертвым, в то время как снаружи, сквозь щели в ставнях, вползал живой, соленый ветер с залива, несущий на своих крыльях отголоски далекого проклятия и призрачный зов нарисованного на песке символа.

Каэлан – он снова начал думать о себе как о Каэлане, и это имя обжигало изнутри, как глоток крепкого спирта, – зажег сальную свечу. Желтоватый, прыгающий свет озарил убогое помещение: узкую походную кровать с промокшим от дождей тюфяком, грубый деревянный стул, пустой ящик из-под вина, служивший столом, и его единственное ценное имущество, завернутое в промасленную тряпицу и спрятанное в щели под половицей.

Он опустился на колени, игнорируя пронзительную боль в старых ранах, и пальцами, все еще дрожащими, но теперь уже от нервного напряжения, а не от слабости, отыскал знакомую щель. Он поддел доску, та с скрипом поддалась. В темном пространстве под полом лежал сверток. Долгими секундами он просто смотрел на него, словно это была не вещь, а спящая змея, готовая ужалить его в самый неподходящий момент.

Наконец, он с усилием выдохнул и извлек сверток. Развернул тряпицу, и свеча выхватила из мрака его содержимое.

Обломки его эфеса. Все, что осталось от когда-то великолепного клинка, символа его власти и чести. Рукоять, когда-то идеально лежавшая в его ладони, теперь была расколота надвое, ее изящная оправа погнута и почернела. Гарда, некогда украшенная тонкой серебряной инкрустацией с тем же символом перекрещенных клинков, была сломана, один ее конец безвозвратно утерян. От самого лезвия остался лишь короткий, около тридцати сантиметров, обломок, тусклый и покрытый темными пятнами, которые не брала ни одна чистка. Это была не просто сломанная вещь. Это был физический вопль его неудачи, осколок его погибшей души.

Он взял в руки части эфеса. Металл был холодным, безжизненным. Но в его памяти он снова ощутил его вес, его идеальный баланс, ту уверенность, что он дарил в бою. Он сомкнул пальцы на расколотой рукояти, и ему показалось, что сквозь годы до него донесся отзвук… не голосов, а чего-то иного. Битвы. Ветра. Криков. И тишины, что пришла после.

– Простите, – прошептал он, и его голос прозвучал хрипло и непривычно громко в тишине комнаты. Слово было обращено к ним. К Бэрину, к Варгу, к Элиану. Ко всем, чьи имена он носил в своем сердце, как осколки стекла. – Я должен был… я не знаю, что я должен был сделать. Но я остался один.

Он ждал ответа, как сумасшедший, ждал, что из тени или из самого металла прозвучит голос прощения или проклятия. Но ответила лишь тишина, нарушаемая завыванием ветра за окном.

Мысли метались, цепляясь за обрывки услышанного и увиденного. «Пропали двадцать человек… Призраки сторожат… Шепот… Знак на песке…» Все это складывалось в хаотичную, но неумолимую мозаику. Лорд Малкаор, архитектор их гибели, снова проявлял интерес к Реке Пепла. Значит, там что-то происходило. Что-то, что требовало его внимания. А призраки… призраки его людей были не просто пассивными памятниками. Они были активны. Они забрали тех солдат. И они подавали знак. Ему.

Почему ему? Почему сейчас?

Ответ, который рождался в глубине его сознания, был одновременно ужасающим и единственно возможным: потому что он был их капитаном. И в их глазах, даже в глазах их призраков, он все еще им оставался. Они ждали его. Десять лет они стояли в багровом аду, и ждали, что он вернется и исправит то, что нельзя исправить. Что он освободит их.

Смех, горький и надрывный, вырвался из его груди. Освободить? Он был не в силах освободить даже самого себя из тюрьмы собственного разума! Он – жалкий пьяница, от которого отвернулась собственная тень – должен был бросить вызов магии, которая сокрушила целый легион?

Отчаяние снова накатило, черное и густое, как деготь. Оно шептало ему остаться. Лечь на эту кровать и ждать, пока Грак не пришлет своих головорезов, или пока его сердце не остановится от вина и горя. Это был легкий путь. Путь, к которому он привык.

Но затем он снова посмотрел на обломки эфеса в своей руке. И ему вспомнился взгляд Элиана в его кошмаре. Не укор. Не ненависть. Жалость. И призыв. Немой, но отчаянный призыв.

«Завершите начатое».

Слова, которых он не слышал, но которые теперь, казалось, были выжжены в его памяти.

Он поднялся с пола, тяжело, как старик. Подошел к своему тощему тюфяку и вытащил из-под него небольшой, потрепанный дорожный мешок. Он был пуст и пылен. Он начал, почти на автомате, собирать свои жалкие пожитки. Лишняя рубаха, порванная в двух местах. Запасные портки. Кусок черствого хлеба и вяленая рыба, украденные им ранее из кухни таверны. Фляга, которую он наполнил водой из жбана в углу.

Каждое движение давалось с трудом. Каждая складочка на рубахе, каждый завязываемый узел казались насмешкой над грандиозностью того, что он затевал. Он собирался в путь. Не просто уйти из Узкоземья. Он собирался вернуться туда, откуда бежал десять лет назад. На свою Голгофу.

Когда мешок был готов, он снова завернул обломки эфеса в тряпицу и бережно, с почти религиозным трепетом, положил их на дно, под одежду и еду. Это была его единственная реликвия. Его крест.

Он потушил свечу и подошел к окну. Ночь была в самом разгаре. Узкоземье спало своим тревожным, пьяным сном. Он высмотрел в темноте знакомые очертания – тропу, ведущую на восток, в сторону материка, к дороге, что в конце концов выведет его к Проклятым землям. Путь займет несколько дней. Если он вообще дойдет.

Он повернулся, чтобы взять свой мешок, и его взгляд упал на пустую кружку на ящике. Искушение было мучительным. Один последний раз. Одна последняя кружка, чтобы заглушить этот безумный порыв, чтобы усыпить пробудившихся в нем демонов. Его рука непроизвольно потянулась к поясу, где когда-то звенели монеты, но теперь там была лишь пустота.

И это, в своей жестокой простоте, стало окончательным ответом. У него не было выбора. Не было денег на забвение. Единственное, что у него оставалось – это его боль. И его долг.

Он накинул свой потертый плащ, взвалил мешок на плечо – он был до смешного легким – и вышел из комнаты, не оглядываясь. Он тихо спустился по скрипучей лестнице в пустой теперь зал таверны и вышел на улицу, в ночь.

Ветер встретил его, ударив в лицо. Но на этот раз Каэлан стоял прямо. Его ссутуленные плечи медленно распрямились. Он в последний раз окинул взглядом темные, гниющие улицы Узкоземья, этого приюта для трусов и беглецов, которым он был все эти годы.

Затем он сделал шаг. Не назад, в таверну. Не в сторону, к причалу. А вперед. По темной, едва различимой тропе, ведущей на восток. К Реке Пепла. К Багровому Туману. К призракам своего прошлого.

Первый шаг был самым трудным. Второй – чуть менее. К третьему шагу он уже шел с медленной, но неуклонной решимостью. Он не был героем. Он не был спасителем. Он был проклятым, идущим навстречу своему проклятию. Но теперь он шел ему навстречу с открытыми глазами.