Elian Julz – Трехголосная фуга (страница 7)
В последний раз полный алматинский стадион собрали в 2000 году на межцерковный фестиваль «Шёлковый путь».
И хотя в городах и селах установили памятники и целые мемориальные комплексы жертвам политических репрессий, в том числе и на месте АЛЖИРА, неприязнь и подозрения к верующим людям, которые десятилетиями навязывала антирелигиозная пропаганда, никуда не исчезли.
Опять зазвенели тревожные звоночки, но уже для Виктора Геннадьевича. Любые собрания христиан обязали регистрировать в качестве религиозных организаций, грозили штрафами молитвенным домам. Если десять человек будут собираться по субботам для обсуждения произведений русских классиков, властей они не заинтересуют, но стоит принести с собой Библии и помолиться, извольте пройти регистрацию. И не в виде уведомления, а для получения разрешения.
Союз церквей евангельских христиан-баптистов отказывался проходить регистрацию, считая это вопросом совести. Католические церкви получили освобождение от регистрации, благодаря влиянию Ватикана.
Предчувствия Рассказова оправдались позднее, когда он покинул страну, а через десять лет баптистов стали штрафовать за молитвы даже малыми группами в собственных домах, нарушать неприкосновенность жилища, врываться с обысками, конфисковывать литературу и даже денежные сбережения, а из-за несправедливых непогашенных штрафов верующие не могли выехать из страны, числились в списках должников. Дошло до того, что у некоторых общин конфисковали земельные участки, которые были законно оформлены по договору купли-продажи. Обо всем этом открыто говорилось в западных отчетах по правам человека.
Виктор Геннадьевич Рассказов жил в Караганде, но служил пастором небольшой церкви в соседнем городке — дорога занимала не больше получаса. Рассказов уехал миссионером из Алматы, променял некогда столицу, мегаполис на служение в городе, где из-за промышленных выбросов зимой выпадает серый, а то и черный снег, и который лидировал по количеству ВИЧ-инфицированных, токсикоманов и смертей от передозировок. Безработица, алкоголики и дети, которые росли в таких семьях. При живых родителях подростки убегали из дома и жили в теплотрассах, перебиваясь мелкими заработками, воровством и продажей «чухоморам» краденного с металлургического комбината толуола. Домой возвращаться отказывались, им нравилась такая жизнь бродяг, крепко сидели на толуоле, он заглушал все прочие человеческие потребности. Не пугали их ни смерть товарищей от отравлений озерной водой, ни то, как одного токсикоманы задушили, другого прибили, лишь бы нюхнуть заветную смоченную тряпочку, как их обливали бензином в теплотрассах и поджигали. Полицейские их разгоняли, забирали в отделение, а потом отпускали. И всё повторялось. К этим-то погибающим, вшивым, смердящим, а иногда даже не умеющим читать и писать детям в первую очередь пошел Рассказов. Пошёл с горячими обедами, теплой, чистой одеждой и книгами Евангелия.
Позже он привлек внимание участкового полицейского, который пригрозил Виктору Геннадьевичу, дескать, нельзя ему кормить — не соблюдаются санитарные нормы, а ещё жалуются жильцы на сборища бездомных в точках раздачи еды. Но даже это послужило во благо, Рассказов предложил ребятам приходить за горячей пищей самостоятельно в церковную столовую, с помощниками установил навесы, сколотил столы и скамьи, поставил их во дворе возле здания. Вчерашние беспризорники постепенно приобщались к собранию, получали первую медицинскую помощь, им обрабатывали раны, гнойники, пристраивали в диспансеры. В своем стоматологическом кабинете в Караганде пастор бесплатно лечил парням зубы. Некоторых удалось вызволить из рабства токсикомании, найти работу, отправить в училища, а кое-кто даже присоединился к служению реабилитации и теперь уже сам вытаскивал подростков из беды.
И в «благодарность» за это с проверками заявлялись то в церковь, то в частный стоматологический кабинет Виктора Геннадьевича. То налоговая, то госинспеция по труду, то пожарники, то экологи. И если у его общины было собственное небольшое здание, то другим церквям по Казахстану, которые снимали помещения, стали отказывать в аренде даже небольших залов, уже не говоря о Дворце Республики и стадионах.
Возможно, местные чиновники насытились бы и одной гнилой селедкой в каком-нибудь местном СМИ, если бы Виктор Геннадьевич не отправлял сигналы S.O.S. в международные правозащитные организации, и если бы его община не росла и состояла только из престарелых людей, которые вот-вот умрут. Но нет, каждое воскресенье к алтарю выходило по пять, десять молодых людей из трудоспособного населения.
В марте к Рассказовым прилетел давний друг, бывший диакон алматинской церкви, а ныне старший пастор в городе Сакраменто. В Казахстан с супругой он прилетал для лечения и протезирования зубов у Виктора Геннадьевича, потому как даже с учетом авиаперелета обходилось оно дешевле, чем в США. Во время визита пастор Андрей предложил Рассказову старшему полновременное служение в отделе милосердия и благотворительности. Виктор Геннадьевич ответил не сразу, попросил неделю для поста, молитвы и принятия решения.
Рассказову приснился сон. Вот он стоит на берегу бурной реки, моста через неё нет. И вдруг в один момент вода прекращает течь, будто где-то поток где-то выше перекрыли. Он видит людей, которые идут по дну, проходят сквозь склон долины реки и затем появляются на противоположном от пастора берегу. Виктор Геннадьевич медлит, но в итоге спускается на место бывшего русла реки, оказывается у прохода, где прежде видел остальных, но отверстие кажется слишком узким, оно словно сокращается, а пастору страшно по нему ползти. Что там дальше, неизвестно, вдруг его ждет тупик. Он расчищает голыми руками мокрый песок, чтобы расширить проход, но уже чувствует ногами, как начинает прибывать вода, смотрит то назад на берег, откуда спустился, то вперед на незнакомый тоннель. В этот момент он прочувствовал, каково было евреям, убегающим от войска египетского фараона по дну Красного моря. Ведь они не знали, сколько ещё так будут стоять водные стены, в любой момент они могли обрушиться, накрыть, снести всё на своем пути, как это происходит во время цунами. Как нужно доверять Богу, чтобы сделать первые шаги по этому коридору. Наверное, они неслись со всех ног на другой берег, а не раздумывали, что же там на противоположной стороне, лучше ли они заживут, найдут ли еду и работу.
Хотя срок поправки Лаутенберга неоднократно продлевали, в любой момент границы США могли закрыть для религиозных беженцев из стран СНГ. Глава семейства рассказал сон жене, решили подать документы. Сложностей с оформлением не возникло, что стало для них добрым знаком.
Илия, недоумевал, как можно уезжать в разгар духовного пробуждения. Илия не знал, что такое, когда граждан герметично закупорили в одной стране, когда выпускают их «поштучно» и лишь самых выдающихся (спортсменов, артистов, военных), а за границей КГБ-шники следят за каждым шагом. Илия-то даже школьную форму не успел поносить толком, Казахстан обрел независимость, когда он учился в первом классе. В квартале от школы бабушки на картонных коробках продавали сникерсы, чупа-чупсы, жвачки и бананы. А Виктор Геннадьевич в молодости один банан, и тот привезенный из Москвы дедом-летчиком, делил с пятью братьями.
В детстве младшего сына, Илии, христианский многосерийный мультфильм «Суперкнига» показывали прямо по казахстанским каналам, каждое утро на кухне звучал «Победоносный голос верующего» из телевизора. В День независимости в 1998 году Илия пошел в кинотеатр на премьеру диснеевского мультфильма «Принц Египетский», экранизацию библейской истории о Моисее. Да вот же только в мае этого года они с братьями и сестрами встречали зрителей кинотеатров после показа фильма «Страсти Христовы», чтобы побеседовать с желающими о Боге, подарить Евангелие от Марка и пригласить в церковь. И казалось бы, азиатская страна, а билеты на фильм все раскупили. Сам Илия посмотрел его только через неделю после премьеры и то сидел на первом ряду, шея устала, весь сеанс приходилось смотреть вверх. Вот они жаждущие люди, а кому благовествовать там в Америке? Там и так церкви на каждом углу, американцы отправляют миссионеров по всеми миру. Это всё равно, что везти на продажу свои апельсины в Марокко.
Может, отцовский сон означал что-то иное? Может, Бог хотел, чтобы он перестал разрываться между церковью и собственной стоматологией? Он ведь стоял посередине между двумя берегами. А узкий проход намек на то, что нужно отказаться от чего-то земного, чтобы войти через тесные врата Царствия Небесного?
Глава же семейства чувствовал, что сделал всё, что мог для народа родной страны, Родина больше в нём не нуждается, о чем недвусмысленно сказали при последнем его визите в уполномоченный орган. За церковь он не волновался, подготовил достойную замену. Его отцы и деды провели годы жизни вдали от родных, в ссылке, некоторых приговорили повторно, детей лишили счастливого детства, но у них не было выбора, они не могли сбежать. А Виктору Геннадьевичу и его детям дарована благодать покинуть страну, для которой сделались ненавистными лишь из-за духовных ценностей, лишь из-за желания пользоваться законным правом на свободу слова и собраний. Сам ведь Христос говорил: «Когда же будут гнать вас в одном городе, бегите в другой».