Элиан Грей – Завет пепла (страница 1)
Элиан Грей
Завет пепла
Глава 1. Путник без имени
Пыль не оседала. Она висела в воздухе густым рыжим киселем, забивалась в складки одежды, скрипела на зубах, делала каждый вздох похожим на глотание наждачной бумаги. Солнце стояло в зените, и под его безжалостным взглядом старая трасса I-10 плавилась, как чёрная лента, оставленная на раскалённой сковороде. Асфальт давно превратился в ломкую корку, местами вздыбленную корнями мёртвых деревьев, но направление ещё угадывалось: на запад. Всегда на запад.
Человек шёл один.
Он двигался с той размеренной, почти механической экономностью, которая даётся годами выжженных дорог. Каждый шаг — точно выверенная длина, корпус чуть наклонён вперёд, руки свободны, но ни одна мышца не расслаблена. Его сапоги, когда-то бывшие армейскими берцами, превратились в лоскутья кожи, перетянутые сыромятными ремнями; они глухо ступали по спекшейся грязи, поднимая маленькие облачка серой мути. Плащ — тяжёлое, многократно штопаное полотно, пропитанное грязью и потом, — свисал с плеч неровными складками, скрывая очертания тела, но не скрывая главного: за спиной, под плащом, висела сумка.
Она была невелика, поношена, с длинным ремнём, перекинутым через левое плечо. Кожа сумки потрескалась, углы обтёрлись до белизны, но сама сумка держалась на удивление крепко. Человек время от времени касался её локтем — не глядя, машинально, как касаются сердца, чтобы убедиться, что оно ещё бьётся.
Лица под капюшоном не было видно. Только нижняя часть — обветренные, потрескавшиеся губы, жёсткая щетина на впалых щеках и глубокие морщины, которые ветер резал по сторонам рта, как ножом. Кожа была смуглой до черноты, не от рождения, а от солнца, от пыли, от тысяч дней, проведённых под открытым небом. Возраст не угадывался: ему могло быть сорок, а могло быть и шестьдесят — катастрофа уравняла всех, сделав старость преждевременной, а молодость — редкой роскошью.
За плечами, помимо сумки, торчал длинный свёрток, перемотанный грязными бинтами. По форме он напоминал то ли посох, то ли меч — что-то, чем можно опереться на привале и чем можно встретить того, кто подойдёт слишком близко.
Он шёл уже четвёртый час после короткого утреннего привала. Вода во фляге, притороченной к поясу, кончалась. Он знал это, но не ускорял шаг и не замедлял. Он знал также, что где-то впереди, судя по обломкам указателей и ржавым каркасам автозаправок, должен быть городок — или то, что от него осталось. Но до него ещё идти и идти, а солнце пока только начинало свой долгий путь к закату.
Пустыня вокруг простиралась однообразная, словно выжженная страница. Слева тянулась полоса мёртвого леса — стволы, похожие на кости гигантских животных, тянулись к небу без единой ветки, без единого зелёного пятна. Справа — низкие холмы, покрытые россыпью камней и редкими кустами колючки, которая умудрялась выживать даже здесь. Трасса, которой он следовал, была почти незаметна — только полоса чуть более спрессованной земли, кое-где засыпанная песком, кое-где утыканная осколками стекла и выцветшими пластиковыми обломками.
Он не носил часов. Но чувство времени было в нём встроено так же прочно, как кости. Ещё три часа — и солнце начнёт садиться. Ещё полтора — нужно будет найти место для ночлега. Желательно с укрытием от ветра и с возможностью обзора. В этих краях он шёл впервые, но все края были одинаковы после того, как мир умер.
Ветер переменился. Это случилось незаметно — просто вместо горячего, сухого дыхания пустыни с запахом озона и горелой земли в лицо вдруг потянуло чем-то ещё. Человек под капюшоном чуть повернул голову. Пахло гарью, но не старой, а свежей — так пахнет костёр, в который бросили сырые ветки и пластик. И ещё — металлом. И потом.
Он не остановился, но его походка изменилась неуловимо: шаг стал короче, плечи чуть опустились, центр тяжести сместился вниз. Правую руку он медленно, не делая резких движений, просунул под плащ, туда, где на поясе висела ножны с коротким тесаком. Лезвие было недлинным — ладони в полторы, — но тяжёлым, заточенным с одной стороны, как у мясницкого ножа. Он называл его про себя просто «резак». Достаточно, чтобы перерубить горло или вскрыть консервную банку. Оружие для ближнего боя, когда отступать уже некуда.
Шум он услышал первым. Низкий, нарастающий гул, который трудно было отличить от ветра, но который ветром не был. Человек знал этот звук — старые двигатели на биотопливе, переделанные из генераторов, ревущие, как раненые звери. Такие ставят на самодельные багги, которые местные банды собирают из обломков военных машин и сельхозтехники.
Он сошёл с трассы. Не побежал, не спрятался — просто свернул вправо, к холмам, выбирая путь среди камней, где колёса застрянут или потеряют скорость. Шаг его оставался размеренным, но теперь в нём появилась жёсткость — как у зверя, который засёк охотника и готовится либо уйти, либо принять бой.
Двигатели взревели громче. Два, может быть, три багги. Они шли с востока, по трассе, по его следу. Человек знал, что следы остаются: отпечатки сапог на пыльной дороге, примятую траву там, где он сворачивал, даже запах — для собак или тех, кто приручил диких псов. Но лая он не слышал. Значит, едут наугад, прочёсывают территорию, надеются на удачу.
Удача была на их стороне. Первый багги выскочил из-за холма, когда человек не дошёл до каменной гряды всего сотню шагов. Машина была сварена из обрезков труб, с огромными колёсами от трактора, с ржавым листом вместо капота. На крыше торчал пулемёт — или то, что от него осталось: длинный ствол, обмотанный тряпками, и ящик с патронами, прикрученный проволокой. За рулём сидел тощий мужик в противогазе без фильтра, рядом с ним — ещё двое, в лохмотьях, с мачете и обрезами.
Багги вильнул, перегораживая дорогу к холмам. Человек остановился. Он стоял ровно, не поднимая рук, не делая угрожающих жестов. Капюшон скрывал его лицо, но они и так видели всё, что им нужно: одинокий путник, наверняка с припасами, возможно, с оружием. И главное — один.
— Эй, странник! — голос водителя был сиплым, с присвистом, будто горло протёрли наждаком. — Куда прёшь, не видишь, чья тут земля?
Человек молчал. Второй багги подъехал сзади, отрезая путь назад. Третий, видимо, отстал или объезжал препятствие. Двое из первой машины спрыгнули на землю. Один — молодой парень с выбритой головой, покрытой лишаями, — держал обрез двустволки, стволы которой были спилены под обрез. Второй — пожилой, с длинной седой бородой, спутанной в колтуны, — поигрывал мачете, лезвие которого блестело на солнце маслянистыми разводами.
— Слышь, я с тобой разговариваю, — водитель выбрался из-за руля, потянулся, хрустнув позвонками. Он был выше остальных, худой до прозрачности, с ключицами, торчащими, как спицы. На шее висело ожерелье из пальцев — высушенных, почерневших, нанизанных на стальную проволоку. — Ты чей? Из какого поселения?
— Ничей, — голос человека под капюшоном был низким, спокойным, без тени страха. Он звучал так, будто говоривший давно привык, что каждый его ответ может стать последним, и это придавало словам странную, почти гипнотическую весомость.
— Ничей, значит, — водитель осклабился. Зубов у него было мало, но те, что остались, желтели, как старая кость. — Ничей — значит, ничей. А что у тебя в сумке, ничей?
— Мусор. Старьё. Ничего ценного.
— А ну покажи.
Молодой с обрезом шагнул вперёд, стволы нацелились в живот путнику. Тот не шевельнулся. Ветер шевелил край его плаща, открывая тощий пояс с флягой и рукоятью ножа. Водитель заметил нож, усмехнулся:
— Игрушка. Ну, давай, скидывай сумку, и вали отсюда. Живым отпустим, если не дури.
— Мне нужно идти на запад, — сказал человек. В его голосе не было просьбы. Просто констатация факта, такая же незыблемая, как то, что солнце всходит на востоке.
— На запад? — водитель хохотнул, оглянулся на своих. Те поддержали — нервно, сбивчиво. — Тут все на запад прут. Думают, там молоко и мёд. А там такая же жопа, как везде. Только песка больше. Давай, не тяни. Сумку — на землю, и проваливай.
Парень с обрезом шагнул ещё ближе. Дуло упёрлось путнику в грудь, прямо в грудину. От парня несло потом, дешёвым самогоном и страхом. Страх был в нём такой густой, что перебивал даже запах гари. Он боялся этого молчаливого, неподвижного человека. И это было правильно.
— Сними сумку, — повторил водитель, теряя терпение. — Или я велю прострелить тебе колено. А потом сниму сам. Выбирай.
Человек медленно поднял руки. Жест был плавным, не угрожающим, но что-то в нём заставило парня с обрезом отшатнуться — на долю секунды, но этого хватило.
Дальше всё произошло так быстро, что ни один из бандитов не успел даже понять, как именно.
Правая рука путника нырнула под плащ, выхватила тесак, и лезвие прошло по стволам обреза снизу вверх, с такой силой, что отбросило оружие в сторону вместе с двумя пальцами парня. Тот заорал, схватился за изуродованную кисть, а человек уже крутанулся на месте, уходя с линии атаки бородатого с мачете. Мачете просвистел в воздухе, где секунду назад была его голова, и в тот же миг тесак вошёл в бок пожилому бандиту — коротко, точно, между рёбер. Бородатый выдохнул, согнулся, оседая на колени, и из его рта хлынула тёмная, почти чёрная кровь.