Элиан Грей – Эхо пустоты. Книга одиночества (страница 5)
«Тени — это не пассивные резонаторы. Они активные излучатели. Могут генерировать высокочастотные тоны (до 15 кГц) для защиты или нападения. Этот тон вызывает дезориентацию, возможно, поражает вестибулярный аппарат. Частота их собственных колебаний — 30–40 Гц, но во время атаки может меняться. Резонанс на их частоте (38 Гц в моём случае) не убивает, а усиливает их — они раздуваются и становятся агрессивнее. Убивает только рассинхронизация (18 Гц и ниже) или очень высокая амплитуда на любой частоте, но это опасно для человека».
Потом я слушаю запись Фролова № 67. Там он говорит:
«Я нашёл научную статью в брошенном институте. Про когерентные акустические поля. Оказывается, Тени — это солитоны. Волны, которые ведут себя как частицы. У них есть масса, есть частота, есть „температура“. Если подобрать частоту, противоположную их собственной, они аннигилируют. Но проблема в том, что у каждой Тени своя частота. Они как отпечатки пальцев. Альфы имеют более низкую частоту — около 12–15 Гц. Их труднее рассинхронизировать, потому что низкие частоты требуют огромной мощности».
Альфа. Значит, тот, чёрный с красным, — это была не Альфа. Обычная особь, но крупная. Альфа ещё хуже.
Я смотрю на карту города. Западные заводы — это территория Альфы? Может быть. Фролов писал, что Альфа обитает в центре города, в здании бывшей мэрии. Я туда не ходил. И не пойду. Пока не пойду.
Но сегодня я узнал кое-что важное: Тени можно не только бояться, с ними можно «разговаривать» частотами. Если я запишу их собственный тон и воспроизведу его в противофазе, я смогу уничтожить их без генератора. Нужен только динамик и точная настройка.
Я беру диктофон. На нём осталось три часа записи. Я нажимаю «запись» и шепчу в микрофон:
«День 848. Я охотился на Тень. И услышал её голос. Это был не звук — это была нота. Нота страха. Или нota одиночества. Не знаю. Знаю одно: они не монстры. Они — ошибка. И каждую ошибку можно исправить. Главное — найти правильную частоту. Конец записи».
Я выключаю диктофон. Экономия батареи.
Ночь и сон
Мне снится сон. Я иду по городу, и вокруг меня звучит музыка. Не та, что была раньше — не радио, не песни. Это музыка Теней. Они поют хором, каждая на своей частоте, и эти частоты складываются в аккорд. Аккорд нечеловеческий, диссонирующий, но в нём есть своя красота. Как звук ломающегося стекла в замедленной съёмке.
Я просыпаюсь в холодном поту. В ванной темно. Диктофон молчит. Но я слышу — нет, чувствую — вибрацию. Она идёт от стены. Снаружи. Кто-то есть. Не Тень — что-то другое. Вибрация ритмичная, пульсирующая с частотой примерно 1 Гц. Это слишком медленно для Тени. Это похоже на… шаги. Человеческие шаги. Но человек не может ступать так тяжело, чтобы вибрация передавалась на четвёртый этаж через бетонные перекрытия.
Я подкрадываюсь к окну. Плёнка не пропускает свет, но я могу осторожно отогнуть угол. Смотрю вниз.
На улице — фигура. Человеческая. Она стоит под фонарным столбом (фонари не работают три года, но луна светит). Фигура не двигается. Она просто стоит, повернувшись лицом к моему дому. У неё нет лица. Оно гладкое, как яйцо. Но поза — человеческая. Руки опущены. Ноги вместе.
Это не Тень. Тени не имеют формы. Они — облака. А это — тело. Чьё-то тело. Бывшее человеческое. Но оно не серое — оно чёрное, как уголь. И от него исходит вибрация — тот самый медленный пульс.
Я отхожу от окна. Моё сердце колотится так, что я боюсь: Тень внизу услышит. Но она не двигается. Она ждёт.
Что ей нужно? Она знает, что я здесь? Как?
Я вспоминаю запись № 98. Там Ирина, врач, говорит: «Есть Тени, которые вселяются в мёртвые тела. Они используют их как оболочки. Тогда они могут ходить, стоять, даже открывать двери. Но они не говорят. У них нет голоса. Они просто… носят человека, как костюм»/
Боже. Тень в теле. Она пришла за мной.
Я забираюсь в ванну, накрываюсь одеялом с головой и затыкаю уши пальцами. Вибрация продолжается. Пульс. Шаг за шагом. Я считаю: раз в секунду. Пять секунд. Десять. Тридцать. Через две минуты вибрация затихает. Фигура ушла.
Но она вернётся. Я знаю.
Она вернётся.
Утро нового дня
Я не сплю больше. Сижу в ванне, обхватив колени. Диктофон мигает красным — совсем мало заряда. Нужно идти за батарейками. Но теперь я знаю, что на улице есть нечто новое. Не просто Тени. Тени в человеческих оболочках. Они умнее. Они могут планировать. Они могут ждать.
Я беру блокнот и пишу новое правило:
Правило № 49. Если видишь чёрную человеческую фигуру, которая не двигается — беги. Не оглядывайся. Беги туда, где есть солнце. Потому что в тени эта тень — самый страшный хищник.
Потом я достаю карту города. Отмечаю место, где стояла фигура. Напротив моего дома. Она знает, где я живу. Значит, мой дом больше не убежище.
Я должен уйти. Сегодня же. Собрать диктофон, батарейки, еду, воду. И уйти на восток. Туда, где, по слухам, есть зона, где звук ещё работает. Или хотя бы где меньше Теней.
Но сначала — последняя вылазка в аптеку. Мне нужны бинты и антибиотики. И, возможно, морфий. На всякий случай.
Я одеваюсь. Проверяю генератор. Он работает, но батарейки на исходе. Осталось 4 штуки. Мало.
Выхожу из квартиры. Лестница, подъезд, улица. Солнце стоит низко — раннее утро. Тени ещё активны, но уже слабее. Я иду на юг, в сторону аптечного склада.
И на полпути я слышу это.
Не вибрацию. Не пульс. Я слышу настоящий звук. Человеческий голос. Он доносится из подземного перехода. Голос поёт. Без слов. Просто мелодию — «В траве сидел кузнечик». Детская песенка.
Я замираю. Мои уши, отвыкшие от звуков, отказываются верить. Это галлюцинация? Или…
Я вспоминаю запись Фролова № 112, последнюю: «Кто-то поёт на юго-западе. Я думал, это Тени, но нет — это человек. Ребёнок. Он поёт, и Тени не трогают его. Потому что его голос… его голос на их частоте. Он поёт на языке тишины».
Ребёнок. Живой ребёнок. Там, в переходе.
Я делаю шаг в сторону перехода. Сердце колотится. Я нарушаю правило 48 децибел — мои шаги громкие, потому что я иду по асфальту. Но мне всё равно.
Мелодия продолжается. Чистый, высокий детский голос. «В траве сидел кузнечик, совсем как огуречик».
Я подхожу к спуску. Темно. Оттуда тянет холодом и сыростью.
Голос обрывается. Тишина.
Потом — шёпот:
— Ты слышишь меня? Не бойся. Они не тронут, пока я пою. Иди сюда. Я давно тебя жду.
Это девочка. Лет десяти. Или двенадцати. Я не знаю. Но её голос — самый прекрасный звук, который я слышал за три года.
Я спускаюсь в переход. Темнота смыкается надо мной.
Глава 4
День, когда консервы стали дороже
автомата Калашникова
Подземный переход пахнет сыростью, мочой и старым хлебом. Три года без звуков — и запахи стали ярче. Или это мне кажется? Я спускаюсь по стёртым ступеням, держась рукой за перила (ржавые, но не скрипят — я проверяю). Свет с улицы быстро тает, и я включаю налобный фонарь на минимальную яркость. Луч скользит по стенам, покрытым чёрной плесенью, по полу, усыпанному осколками стекла и скомканными газетами. Газеты от 15 марта. За три дня до «Сбоя». Заголовок: «Квантовый прорыв: учёные создали абсолютную тишину». Ирония судьбы.
Девочка не поёт больше. Я слышу только своё дыхание — осторожное, через марлю. И свои шаги — бесшумные, как у призрака. Но она меня ждёт. Она сказала: «Я давно тебя жду».
— Где ты? — шепчу я. Громче нельзя. Переход — это труба, акустика зверская. Даже шёпот здесь отражается от стен и усиливается.
— Иди на свет, — отвечает она. Голос доносится откуда-то из глубины, но я не вижу источника. — Я зажгла свечу.
Свеча? В подземном переходе? Это безумие. Открытый огонь, дым, запах — всё это привлекает Теней. Или она использует свечу как сигнал для людей? Рискованно.
Я двигаюсь вперёд. Переход делает поворот направо, и я вижу слабое жёлтое мерцание. Свеча стоит на перевёрнутом ящике. Рядом — девочка. Она сидит на корточках, поджав колени к груди, и смотрит на меня огромными глазами. На вид лет десять-одиннадцать. Волосы светлые, грязные, спутанные. Одета в слишком большую куртку серого цвета и резиновые сапоги. На шее — свисток. Металлический, судейский.
— Ты живой, — говорит она без удивления. — А я думала, ты тоже призрак.
— Я не призрак, — отвечаю я, присаживаясь на корточки в трёх метрах от неё. Дистанция безопасности. — Я Артём. Как тебя зовут?
— Аня. Мне одиннадцать. Я здесь живу.
Она говорит шёпотом, но без страха. Словно привыкла, что громкость должна быть минимальной. Словно родилась в этом мире тишины.
— Как ты выжила? — спрашиваю я. — Где твои родители?
Аня смотрит на свечу. Пламя колеблется — откуда-то дует сквозняк. Тени от её лица пляшут на стене.
— Мама умерла сразу. Она чихнула. Папа ушёл за едой и не вернулся. Это было давно. Я уже не помню его лицо. Только голос. Он пел мне на ночь. А теперь я сама пою. Тени не любят, когда я пою. Они уходят.
— Поёшь? — переспрашиваю я. — Но пение — это звук. Громкий звук. Тени должны слетаться на него, как…
— Не на моё, — перебивает она. — На моё — нет. Я пою на их частоте. Или около того. Я не знаю как. Просто когда я пою, они замирают. А потом уползают. Как улитки от соли.
Я вспоминаю запись Фролова. Ребёнок, поющий на языке тишины. Значит, это правда. Она — уникальна. Её голосовые связки, её слух, её мозг — они каким-то образом подстроились под новую реальность. Она может издавать звуки, безопасные для человека и смертельные для Теней. Или не смертельные — отпугивающие.