Элиан Грей – Эхо пустоты. Книга одиночества (страница 6)

— Спой что-нибудь, — прошу я. — Тихо. Просто чтобы я понял.

Аня закрывает глаза. Открывает рот — и издаёт звук. Это не мелодия. Это чистый, ровный тон, похожий на гудение камертона. Частота… я не могу определить на слух, но мои зубы начинают ныть. Примерно 250–300 Гц. Выше, чем у Теней. И при этом тон не громкий — может, 40 децибел. Но он какой-то… плотный. Насыщенный.

Я чувствую, как вибрация проходит сквозь меня. Не неприятно. Странно. Как будто кто-то гладит меня по внутренностям.

Аня замолкает. Открывает глаза.

— Ну как?

— Невероятно, — говорю я честно. — Тени действительно так реагируют?

— Да. Один раз большая, чёрная, почти достала меня. Я запела — и она лопнула. Как мыльный пузырь. Только серой пыли много было.

Я смотрю на неё с уважением и ужасом. Эта девочка — оружие. Ходячее оружие массового поражения против Теней. И она одна, в подземном переходе, питается неизвестно чем, спит на картонке.

— Ты голодна? — спрашиваю я, расстёгивая рюкзак. Достаю банку тушёнки. — Вот, возьми.

Аня смотрит на банку, но не берёт.

— А ты не Тень? — спрашивает она. — Тени иногда притворяются людьми. Я видела. Они берут мёртвые тела и ходят в них. Говорить не могут, но стоять — да. Один такой стоял у входа в переход три дня. Я не выходила. Потом он ушёл.

Я киваю. Та самая чёрная фигура у моего дома. Значит, она была здесь.

— Я не Тень. Смотри, — я щипаю себя за руку, и из-под ногтя выступает капля крови. Красная. — Видишь? У Теней нет крови.

Аня наклоняется, рассматривает. Потом кивает и берёт банку. Открывает её беззвучно (ловкость, которой я учился месяцами, а для неё — естественность). Ест пальцами, не торопясь. Смотрит на меня поверх банки.

— А ты чего тут делаешь? — спрашивает она с набитым ртом. — Обычно люди не ходят в переходы. Они боятся.

— Я услышал твоё пение, — отвечаю я. — И подумал, что схожу с ума. Три года без человеческого голоса — это много. А потом понял: ты настоящая.

— Настоящая, — соглашается Аня. — Только меня скоро не будет. Еда кончается. Вокруг — одни консервы, но они в супермаркете. А я не могу туда пойти. Там много Теней. А петь долго я не умею — горло болит.

Она трогает свою шею. Я замечаю синяки на гортани. Перенапряжение связок. Если она будет петь слишком много, может потерять голос. И тогда — смерть.

— Я схожу в супермаркет, — говорю я. — За едой. Для нас обоих. Ты покажешь, где он.

Аня поднимает на меня глаза. В них — недоверие и надежда.

— Не обманываешь?

— Я никогда не обманываю. Это правило № 47.

— У тебя есть правила?

— Сорок девять. Будут пятьдесят, если мы выживем сегодня.

Она улыбается. Впервые. У неё молочный зуб шатается.

Супермаркет «Молчание»

Супермаркет называется «Перекрёсток», но я переименовал его в «Молчание». Он находится в двух кварталах от перехода, на пересечении улиц Ленина и Гагарина. Типичный продуктовый магазин на первом этаже жилого дома. Витрины выбиты, входная дверь сорвана с петель. Внутри — тьма и запах гнилых овощей.

Аня осталась у входа. Она сказала: «Я буду петь, если Тени пойдут на тебя. Но не долго. Минуту. Потом уходи».

Я вошёл один. Фонарь на голове выхватывает из темноты стеллажи. Большинство полок пусты — люди в первые дни разобрали всё, что могли. Но кое-что осталось. Верхние полки, до которых никто не дотянулся. Задние ряды, скрытые за упавшими конструкциями. Я иду медленно, переставляя ноги так, чтобы не задеть осколки. Каждый шаг — это риск.

Первая добыча — консервы. Рыбные, мясные, овощные. Я складываю их в рюкзак, заворачивая в тряпки, чтобы не гремели. Вторая — крупы. Рис, гречка, макароны. Третья — вода. Бутылки с питьевой водой стоят в дальнем углу, рядом с кассами. Я беру шесть штук.

И тут я слышу это.

Вибрация. Сильная. Низкая. Около 15 Гц. Это Альфа.

Я замираю. Фонарь выключаю. Темнота становится абсолютной. Только вибрация нарастает. Она идёт с потолка. Альфа — наверху, на втором этаже или на крыше.

Я сижу на корточках за прилавком с овощами. Гнилые помидоры издают запах, который может меня выдать, но это лучше, чем двигаться.

Вибрация становится ритмичной. Пульсирующей. Альфа спускается. Я чувствую, как бетонные перекрытия дрожат. Она — огромная. Больше всех, кого я видел. Её частота — 14.7 Гц. Я запоминаю. Если выживу, это пригодится.

Она входит в магазин. Я не вижу её, но чувствую холод. Температура падает градуса на три. Воздух становится плотным, как перед грозой. Альфа движется между стеллажами. Медленно. Она знает, что я здесь. Чувствует моё дыхание, мой пульс, мои испуганные зрачки — хотя в темноте их не видно.

Я не дышу. Сорок секунд. Пятьдесят. Минута. Лёгкие горят.

Альфа останавливается в двух метрах от меня. Я слышу (чувствую) её гудение. Низкое, басовитое. Оно резонирует с моими костями. Моя левая берцовая кость начинает болеть — как будто её сжимают в тисках. Это то самое превращение в камертон. Если она продолжит, мои кости начнут вибрировать в унисон, а потом…

Я не могу больше не дышать. Я делаю крошечный вдох через марлю. Воздух со свистом проходит сквозь ткань. Свист — 35 децибел. Не громко. Но Альфа слышит.

Она поворачивается ко мне.

В темноте я вижу её очертания. Она не похожа на обычную Тень. У неё есть форма — расплывчатая, но почти человеческая. Два «плеча», «голова». И красные точки вместо глаз. Она смотрит на меня.

И тут — снаружи, со стороны улицы, раздаётся пение.

Аня. Она поёт. Тот самый чистый тон на 280 Гц. Громче, чем в переходе. Она рискует собой, чтобы отвлечь Альфу.

Альфа замирает. Поворачивает «голову» к выходу. Вибрация меняется: 14.7 Гц — 14.9 — 15.2. Она колеблется. Ей не нравится пение. Оно бьёт по ней, как ультразвук.

Альфа уходит. Медленно, но неуклонно. Я слышу, как её вибрация удаляется к выходу. Через минуту она исчезает.

Я выдыхаю. Встаю, опираясь на прилавок. Ноги не слушаются. Но я жив.

Быстро дособираю рюкзак — консервы, крупы, воду. Бегу к выходу, уже не заботясь о тишине. Мои кроссовки гремят по кафелю, но это не важно. Я должен убраться, пока Альфа не вернулась.

Вылетаю на улицу. Аня стоит у стены, прижавшись спиной к кирпичам. Она бледная, губы дрожат. На глазах — слёзы.

— Ты в порядке? — спрашиваю я, задыхаясь.

— Горло… болит очень, — шепчет она. — Но я не могла иначе. Она бы тебя съела.

— Спасибо, — говорю я. — Теперь бежим. Она может вернуться.

Мы уходим в переход. Я несу рюкзак — он тяжелый, килограммов пятнадцать. Аня бежит рядом, иногда хватаясь за мою руку. Её ладонь холодная и тонкая, как птичья лапка.

Ужин в переходе

Свеча догорает. Я зажигаю новую — у меня есть запас (парафиновые, без запаха). Мы сидим на картонках, едим консервы. Аня открывает банку с персиками — её глаза загораются. Она ест медленно, смакуя каждый кусочек. Я смотрю на неё и думаю: вот зачем я выживал три года. Чтобы найти её. Чтобы не быть одному.

— Ты не можешь оставаться здесь, — говорю я. — Переход — не убежище. Тени найдут тебя рано или поздно. Пойдём со мной. У меня есть квартира на четвёртом этаже. Там ванна, где можно спать без страха. И диктофон. Сто сорок семь голосов мёртвых. Ты послушаешь.

Аня поднимает на меня глаза.

— А ты не бросишь меня, как папа?

— Не брошу, — отвечаю я. — Это правило № 50. Не бросать тех, кто поёт тебе спасение.

Она улыбается. Снова.

— Тогда пойдём. Только я свистну на всякий случай, если Тени подойдут.

— Свисток? Это громко.

— А он особенный, — Аня достаёт свисток из-под куртки. — Папа сделал. Он свистит на частоте, которую Тени не слышат. Ультразвук. Проверено.

Я беру свисток, рассматриваю. Обычный металлический, но внутри — какой-то чип или мембрана. Это не самоделка. Это специальное устройство. Кто был её отец? Учёный? Военный?

— Твой папа… он знал про Тени заранее?

Аня пожимает плечами.