Элиан Грей – Эхо пустоты. Книга одиночества (страница 3)

Я слушаю это сейчас, в ванне, и понимаю: Фролов описывает то, что я пережил сам. Галлюцинации. В первые месяцы я слышал голос матери. Она звала меня ужинать. Я вставал, открывал дверь — а там только пыль и тишина. И плакал снова. Потом привык. Мозг научился не обманывать себя. Или просто устал.

Запись № 12. День 4. 21:03

«Я стрелял. Впервые за четыре дня. Не в Теней — в стену. Просто чтобы услышать звук. Это было глупо. Я знаю. Но когда ты месяц не слышишь ничего, кроме собственного пульса, грохот пистолета — это как наркотик. (выстрел — резко, громко, я вздрагиваю даже сейчас) Чёрт. Гул в ушах. Зато тишина после выстрела кажется уже не такой пустой. Она как пауза после ноты. Понимаете? Тишина — это не отсутствие звука. Тишина — это ожидание звука. (шорох, Фролов, видимо, перезаряжает) У меня осталось 14 патронов. Хватит на 14 секунд счастья. А потом я останусь один. С ними. (внезапно, шёпотом) Кажется, они услышали. Идут по коридору. Я закрою дверь. Всё. Конец связи.»

Запись обрывается. Я помню, что на следующей — № 13 — Фролов говорит уже другим голосом. Испуганным, детским. Он видел, как Тень прошла сквозь дверь. Не сломала, не открыла — просто прошла. Как будто материя перестала быть преградой.

Я слушал эту запись тридцать раз, пытаясь понять: а могут ли Тени проходить сквозь стены? Или Фролову показалось? В моей практике они не проходили. Они огибали препятствия. Но они умели становиться плоскими, как бумага, и просачиваться в щели. Поэтому я заклеил все вентиляционные отверстия и щели под дверью поролоном.

Запись № 23. День 7. 09:15

«Город мёртв. Я вышел на улицу. Впервые за неделю. Надел наушники с шумоподавлением — но они не помогают, потому что не от чего подавлять. Тишина абсолютная. На площади — трупы. Сотни. Не убитых Тенями. Они просто… замерли. Стоят как статуи. Некоторые смотрят в небо. У одного в руке телефон — он, наверное, звонил кому-то, когда связь оборвалась. Связь пропала на третий день. Не из-за вышек — вышки работают. Просто никто не говорит. Никто не отвечает. Тишина убила коммуникацию. Мы вернулись в каменный век, но без барабанов, потому что барабаны слишком громкие.»

Я был на той площади через месяц. Трупы уже разложились. Но некоторые стояли — высохшие мумии, похожие на экспонаты музея ужасов. Я их не трогал. Не знал, что с ними делать. Хоронить всех — невозможно. Оставить — жестоко. Но мёртвым всё равно. А мне — нет. Каждый раз, проходя мимо, я отводил взгляд.

Запись № 31. День 10. 22:47

«Я нашёл выжившего. Мальчик, лет двенадцать. Он сидел в подвале хлебозавода. Заткнул уши ватой и не выходил две недели. Я сказал ему: „Ты жив“. Он не ответил. Он вообще не говорит. Забыл, как? Или боится? Я дал ему воды. Он пил беззвучно. Глотал так осторожно, будто вода — это стекло. Потом он показал мне блокнот. Там было написано: „Мама умерла. Папа умер. Кошка умерла. Я хочу умереть, но тихо“. (Фролов тяжело дышит) Я не знаю, что делать. Не могу же я оставить его. Но взять с собой — значит подвергнуть опасности. Я стреляю иногда. Он не переносит выстрелов. Зажимает уши и трясётся. Он не выживет. Никто не выживет.»

Мальчика звали Коля. Фролов упоминает его ещё в нескольких записях. Потом — перестаёт. Я не знаю, что случилось с Колей. Возможно, он превратился в Тень. Возможно, просто исчез. Или умер от голода. Фролов не говорит об этом. Тишина проглотила историю Коли, как и всё остальное.

Запись № 44. День 14. 05:12

«Коля пропал. Я искал его два часа. Нашёл только один ботинок и клочок бумаги с надписью: „Я иду к маме. Она там, где тишина не страшная“. (долгая пауза) Я не пошёл за ним. Потому что знаю: там, где тишина не страшная, — это смерть. Или хуже. Прости, Коля. Я не смог тебя спасти. Я вообще никого не могу спасти. Даже себя.»

Фролов после этой записи замолчал на двое суток. Следующая запись — № 45 — была сделана уже другим тоном. Более спокойным, почти профессиональным. Он решил вести дневник выживания. Описывал, где можно найти воду (в бойлерах верхних этажей, в сливных бачках унитазов — там вода оставалась чистой месяцами). Где прятаться (в подвалах, но не в подземных переходах — там слишком хорошая акустика). Как заглушить шаги (надеть две пары носков и обмотать ноги тряпками).

Я использовал его советы. До сих пор использую. Фролов — мой невидимый учитель. Он умер, но его голос живёт в диктофоне.

Запись № 57. День 21. 12:30

«Сегодня я понял, что Тени — это не зло. Это просто форма жизни. Как бактерии. Они питаются звуковыми волнами. Чем громче звук, тем больше „энергии“ они получают. Но они не могут создавать звук сами. Поэтому они ищут источники — людей, животных, даже трескающиеся здания. А когда находят — высасывают вибрации из тел. Превращают человека в ампулу. Пустую. (шум, будто Фролов трёт лицо руками) Мы создали их. Эксперимент в ЦЕРН был не с квантовыми компьютерами. Это была установка по генерации когерентных акустических полей. И они хотели создать абсолютную тишину. Для лабораторных целей. А создали этих тварей. Тишина стала живой. И она голодна.»

Вот оно. Самое страшное откровение. Я переслушивал запись № 57 десятки раз. Тишина стала живой. Не метафора. Буквально. Физики создали поле, в котором звук переставал распространяться. И это поле обрело самосознание? Или просто мутировало? Фролов не уточняет. Да и откуда ему знать. Он лейтенант, не профессор.

Но я запомнил главное: Тени — не монстры из другого мира. Они — наша ошибка. Наше высокомерие. Мы хотели управлять тишиной, а тишина управляет нами.

Запись № 73. День 31. 19:44

«Я ухожу из участка. Здесь стало слишком опасно. Тени приходят каждую ночь. Они уже не боятся света. Эволюционируют? Или просто привыкли? Не знаю. Заберу диктофон. Может, когда-нибудь кто-то найдёт его и узнает, что здесь произошло. Или не найдёт. Какая разница. Всё равно никто не выживет. (пауза) Хотя… я слышал радиосигнал. Сегодня утром. Короткий, повторяющийся. Морзянка? „SOS“? Или просто помехи. Я не разобрал. Но это звук. Кто-то ещё жив. Где-то. Я пойду на него. На звук. Даже если это ловушка. Даже если Тени. Потому что я больше не могу быть один. Тишина сводит с ума быстрее голода.»

Это последняя запись Фролова на диктофоне, который я нашёл. Дальше — пусто. Пять чистых файлов с номерами 74–78. Он их создал, но не записал ничего. Может, не успел. Может, раздумал. Я прокрутил их все — тишина. Абсолютная, стерильная тишина. И когда я слушаю эти пустые файлы, мне кажется, что Тени говорят со мной. Без слов. Просто вибрируют.

Но на диктофоне были не только записи Фролова. После 78-го файла шли другие. Я нашёл их позже, когда научился пользоваться меню. Оказывается, диктофон принадлежал не только Фролову. До него его использовал кто-то другой. Возможно, гражданский. Возможно, журналист.

Запись № 79. Голос женщины

«Меня зовут Ирина. Я врач скорой помощи. Сегодня третьи сутки тишины. Пациенты не поступают — некому вызывать. Но я хожу по вызовам сама. Проверяю, кто ещё жив. Вчера нашла старуху. Она лежала на кровати и шевелила губами. Я подумала, она молится. Но она просто повторяла: „Тише, тише, они услышат“. Я дала ей воды. Она не пила. Боялась, что бульканье привлечёт Теней. У неё паранойя. Или правда — не знаю. Сегодня я её не нашла. Кровать пуста. На простыне — вмятина в форме человека, но самого человека нет. Просто серая пыль. (всхлипывает) Боже, что это за пыль? Это она?»

Ирина, врач. Она продержалась 47 дней. Я знаю это, потому что последняя её запись — № 112 — датирована 47-м днём. Там она говорит шёпотом, почти неразборчиво: «Я иду в аптеку за морфием. Не для пациентов. Для себя. Прощайте. Если вы это слышите — не ищите меня. Я там, где тишина поёт колыбельную».

Я не знаю, нашла ли она морфий. Не знаю, умерла ли она своей смертью или стала одной из них. Но её голос остался. Иногда я слушаю запись № 79 и представляю её лицо. Доброе, усталое, с морщинками вокруг глаз. Она похожа на мою школьную учительницу биологии. Та тоже говорила тихо и носила белый халат.

Запись № 113. Голос мужчины, хриплый, прокуренный

«Эй. Ты, который слушаешь это через сто лет. Или через год. Или сейчас. Меня зовут Валера. Я водитель фуры. Застрял на трассе М5. Тишина, блядь, такая, что уши закладывает. Я неделю сидел в кабине. Думал, сойду с ума. Потом вышел. Увидел Тень. Она была похожа на мою бывшую жену. Только без лица. Я обосрался со страху. Прости за мат. Но это правда. Она подошла ко мне. Я закричал. Она… (долгая пауза) она не тронула меня. Просто стояла и смотрела. Нет, не смотрела — у неё нет глаз. Она… слушала. Мой крик. Как музыку. Я орал два часа. Пока не охрип. А она всё стояла. А потом ушла. Наверное, наелась. Я с тех пор не издал ни звука. Даже дышу через раз. Диктофон этот нашёл в разбитой машине скорой. Там же труп врачихи. Ирины? Может, её. Я забираю диктофон. Пойду на восток. Говорят, там, за Уралом, есть зона, где звук ещё работает. Врут, наверное. Но надежда — это тоже звук. Самый громкий. (кашель) Ладно, бывай. Конец записи.»

Валера-дальнобойщик. Его запись — единственная весёлая во всём диктофоне. Он матерится, шутит, называет Тень «бывшей женой». Мне нравится Валера. Он выжил? Не знаю. Дальше его записей нет. Может, нашёл ту зону. Может, нет. Я хочу верить, что он жив. Где-то там, за Уралом, ест тушёнку и громко рыгает. Потому что если он жив, то не всё потеряно.