Элга Росьяр – Партия Маркизы (страница 3)
Она ещё не знала, как будет называться её теневая личность. Агент «ноль»? Тень? Пока это было неважно. Сейчас важнее было другое.
«Пока что я буду той, кем меня все знают. Глупенькой Астрид. Дурочкой с переулочка. Это лучший камуфляж. Но с этой минуты каждое моё слово, каждый взгляд, каждый нервный вздох будет частью разведки. Нужно изучить всё: расписание патрулей, слабых звеньев в охране, кто из слуг чем дышит, куда идут деньги королевства».
Она потянулась, чувствуя непривычную податливость и силу в молодом теле. Ни одного старого шрама, ни одной ноющей мышцы. Оно было слабым, но это не было проблемой.
«Одно дело — строить планы в сорок два, с грузом прошлого и уставшей спиной. И совсем другое — в семнадцать, с этим... запасом прочности. Глупо было бы не использовать это».
План действий пока был расплывчат, но вектор ясен: помимо сбора информации, с этого же дня нужно начать создавать себе инструменты и «отходные пути». Незаметные тайники. Каналы связи. Возможно, первых, пока ещё ничего не подозревающих агентов из числа прислуги. Нельзя просто играть роль — нужно параллельно, по кирпичику, возводить реальную структуру власти прямо под носом у самовлюблённого короля и его свиты. Еще и узнать, кто именно сия свита.
Она погасила свечу. В наступившей темноте её лицо ничего не выражало. Ни восторга, ни страха. Только решимость.
«Начну с малого. С поварёнка, который носит мне завтрак. У каждого есть слабость. Нужно только их найти».
ГЛАВА 2. Пустышка при дворе
Утро началось с ритуала перевоплощения в живую куклу. Две служанки, чьи улыбки были такими же натянутыми и искусственными, как кружева на новом платье, исполняли свой ежедневный танец. Их движения были отточены, голоса — сладковаты, но обновленная Астрид, прожившая жизнь в мире масок и дезинформации, с первого взгляда читала истину.
Старшая, Марта, с лицом, которое, казалось, навсегда застыло в выражении кислой покорности, поправляла складки на ее плече. Ее прикосновения были точными, почти профессиональными, но в них не было ни капли тепла или заботы. Только холодная эффективность. Служит по привычке. Считает годы до пенсии. Видит во мне не личность, а одну из множества обязанностей. Презрения нет — есть полное, тотальное безразличие. Идеально.
Веснушчатая Лилия, чье рвение по любой измерительной шкале представлялось, как чрезмерное, затягивала шнуровку с таким усердием, будто пыталась не стянуть платье, а задушить саму принцессу. Ее взгляд, быстрый и оценивающий, скользил по драгоценностям на туалетном столике, а не по лицу Астрид. Ее комплименты, сыпавшиеся как из рога изобилия — «Ах, какой цвет!», «Вы выглядите прелестно!» — были пусты и ритуалистичны.
«Лебезит не передо мной, а перед титулом. В ее глазах я — неодушевленный символ, возможность сделать карьеру. Амбициозна. Опасна, как любая мелкая хищница, готовая на все ради продвижения». Мысль пронеслась в голове Астрид с холодной ясностью, пока ее пальцы бесцельно перебирали шелковую бахрому на поясе платья. Она не смотрела на Лилию прямо, а наблюдала за ее отражением в полированной поверхности медного кувшина для умывания.
Девушка, закончив со шнуровкой, с деланным восхищением поправляла складку на рукаве, ее взгляд жадно скользнул по дорогой ткани, оценивая не столько крой, сколько стоимость.
«Проверяем гипотезу», — внутренне усмехнулась Астрид. Она позволила своему собственному взгляду «затуманиться», а затем резко подняла глаза и встретилась с взглядом Лилии. Та замерла на секунду, и на ее лице на мгновение мелькнула не уверенность, а быстрая, как вспышка, оценка — «что ей надо?», прежде чем снова наползла сладкая, подобострастная маска.
«Ну, конечно. Реакция не на личность, а на раздражитель. Как у дворового пса, который заслышал щелчок замка».
Астрид тут же изобразила легкую растерянность, словно просто случайно встретилась с кем-то взглядом, и медленно отвела глаза в сторону, к окну. Она сделала маленький, неуверенный шаг, имитируя дискомфорт от тугой шнуровки, и тихо вздохнула.
— Кажется… немного жмет в плече, — произнесла она своим тихим, «невинным» голосом, наблюдая за Лилией периферийным зрением.
Реакция была мгновенной и предсказуемой. Лилия вспыхнула, словно ее лично обвинили в халатности.
— Ах, простите, ваша светлость! Сейчас все поправим! — Ее пальцы снова залетали по шнуровке, но теперь в них была не просто эффективность, а почти паническое рвение. — «Боится испортить карьеру из-за мнимой оплошности. Прекрасно».
Пока Лилия суетилась, Астрид позволила себе едва заметную, внутреннюю улыбку. Ее рука поднялась, чтобы поправить несуществующую прядь волос, — изящный, мягкий жест, который завершал образ беззащитной девочки. Но для нее самой этот жест был точкой, поставленной в анализе. Еще один кусочек мозаики лег на свое место. Она не просто думала о них. Она работала с ними, как с живыми инструментами, настраивая и проверяя их реакцию на легкое давление. И все это — не сходя с места и не меняя выражения лица.
Третья — И да, их было трое! — Элоди — Астрид уже выудила это имя из их тихого перешептывания — стояла чуть поодаль, подавая булавки. Ее глаза, большие и немного испуганные, избегали прямого контакта. Когда их взгляды все же встречались, девушка тут же отводила свой, и на ее щеках проступал легкий румянец. Не лесть, а настоящая, живая неловкость.
«Не уверена в себе. Боится совершить ошибку. Возможно, единственная, кто еще видит во мне человека, а не должность или проблему. Интересно».
— Вам удобно, ваша светлость? — голос Лилии прозвенел с той сладкой, фальшивой нотой, которую Астрид научилась распознавать за километр. Это был не вопрос о комфорте, а риторический сигнал: «Мы почти закончили эту скучную обязанность».
Астрид медленно повернула к ней голову, позволив векам опуститься в имитации задумчивости, как если бы вопрос об удобстве платья был сопоставим по сложности с теоремой. Она выдержала идеально рассчитанную паузу — достаточно долгую, чтобы быть воспринятой как легкая заторможенность, но не настолько, чтобы вызвать раздражение.
— Да… спасибо, Лилия, — ее собственный голос прозвучал тихо и немного замедленно, идеально вписываясь в образ.
«Браво. Ты только что подтвердила ее убежденность в собственном превосходстве. Продолжайте, милые, считать себя умнее. Ваша самоуверенность — мой лучший козырь».
Когда они, наконец, отступили с церемониальными реверансами, Астрид осталась одна перед зеркалом. В отражении застыла упакованная в шелк и кружева кукла с аккуратной прической и пустым, как у породистой овцы, взглядом. Но за этой картинкой, в глубине сознания, уже щелкнули три мысленных ярлыка, как защелки на потайных ящиках: «Безразличие», «Амбиции», «Неуверенность».
Одной фразой она заставила Лилию засуетиться, перепроверяя свою драгоценную работу. Легким вздохом и потухшим взглядом подтвердила Марте ее убежденность в собственной значимости на фоне «несмышленышей». Мимолетной улыбкой в сторону Элоди — и та вспыхнула, словно ее ослепили прожектором.
О, да. Это было куда увлекательнее, чем любоваться собственным перевоплощением. Гораздо приятнее, чем смотреть на свое новое, чужеродное лицо, было видеть этих людей насквозь — с их наигранными улыбками, спрятанными страхами и жалкими попытками казаться тем, кем они не были. Для них она была фоном. Но именно фон, оставаясь незаметным, видит всю пьесу целиком.
Новая Астрид склонила голову на бок и в отражении то же сделала принцесса. Просто девочка. Хрупкая болванка с волосами пшеничного цвета и большими, нарочито пустыми глазами. Марионетка. Но кукловод внутри был стар, циничен и смертельно устал от подобных спектаклей.
«Ну что ж, Астрид. Выходи на сцену. Первый акт. Задача на сегодня – просто наблюдать. Не вовлекаться. Пусть эти павлины сами раскроют все свои карты, все свои мелкие страхи и амбиции. Твоя роль – быть пустым местом».
Она глубоко вдохнула, расправляя плечи под легкой тканью платья, и вышла из комнаты. Движения ее были плавными, почти бесшумными. Отработанная походка, не привлекающая внимания. Ей было все равно, красиво это или нет.
Дверь в тронный зал была для нее как вход на арену цирка. Только цирк этот пах не навозом, а дорогими духами, вином и ладаном. Шум голосов, переливающихся смешков, звяканье бокалов – все это обрушилось на нее волной. Ослепляющий свет сотен свечей отражался в позолоте и драгоценностях.
И в эпицентре этого цирка, разумеется, восседал он. Рейнвальд III. Дорогой братец.
Он не просто сидел на троне. Он на нем располагался, с размахом и самоудовлетворенностью кота, улегшегося на самое дорогое кресло в доме. Высокий, плечистый, отлитый в позу «воина-философа» — золотистые волосы коротко стрижены, дабы не мешать властному взгляду, а его синие глаза излучали столько неподдельного, чистого нарциссизма, что им, наверное, можно было бы освещать зал в случае внезапного отключения свечей.
Его взгляд, скользя по залу, наткнулся на нее. И вот он — тот самый момент, которого он, похоже, ждал. Уголки его губ поползли вверх в отрепетированной, широкой улыбке. Не той, что рождается от искренней радости, а той, что говорит: «Ага! Мой излюбленный живой реквизит прибыл! Сейчас будет трогательная сцена».