Элга Росьяр – Кровь без Имени (страница 4)
Чиновник вздохнул,как человек, который слышит эту историю в пятидесятый раз за день.
— Имя? Откуда?
— Артём. С верховьевКатуни. Из Выдрино. — Он выдернул из памяти название первой попавшейся деревнис карты.
Чиновник что-тонацарапал стилусом на планшете. Знаки слабо вспыхнули синим.
— Цель визита.
— Работа. Чёрная. Чтонайдётся.
— Срок пребывания?
— Пока деньги незаработаю на обратную дорогу.
Чиновник сновавздохнул, достал из ящика небольшую, грубую картонку, провёл по ней каким-топрибором, оставив слабый светящийся след, и протянул Артёму.
— Временный пропускна семь дней. Без права на жильё в муниципальных ночлежках. Теряешь — штраф.Просрочиваешь — задержание. Нарушаешь порядок — отправим на прииски. Следующий.
Артём взял тёплую,слегка вибрирующую картонку, кивнул и прошёл в калитку. Его не обыскали, неводили над ним маятником. Видимо, для потрёпанных рабочих с гор поток был слишкомвелик, чтобы возиться с каждым.
«Ну вот, — подумалон, оглядываясь на захлопнувшуюся за ним калитку. — Легализовался. Какнелегальный мигрант. Ох, заживу...»
Катунь-Град внутриоказался точно таким же контрастным, каким казался снаружи. Главный проспект —широкий, вымощенный гладким, серым камнем — действительно сверкал витринами,медными украшениями, яркими вывесками магазинов «Маготехникум», «Эфирныеткани», «Аптека алхимика». По нему важно проезжали экипажи без лошадей, а нанебольших паровых тележках, пыхтящих белым паром.
Трамваи на катушкахгудели, оставляя в воздухе запах раскалённого металла.
Люди в добротной,часто вычурной одежде деловито сновали туда-сюда.
Но стоило свернуть впереулок, как картина менялась.
Мостовая становиласьнеровной, дома — поскрипывающими деревянными двухэтажками, а запахи — смесьюпомоек, дешёвого табака и той же маготех-гари, но застоявшейся. Здесь пахло непрогрессом, а его отходами.
И повсюду — признакитого напряжения, которое он почувствовал ещё на подходах.
Он остановился унебольшого фонтанчика на одной из площадей. Струя била не вертикально вверх, апод углом, изгибалась, словно её давил невидимый ветер, и падала обратно в чашунеравномерными порциями.
Проходя мимо рядарунических фонарей, он увидел, как один из них вдруг резко поменял цвет стёплого жёлтого на болезненно-зелёный, помигал несколько раз и с трудомвернулся к норме.
Искры посыпались натротуар. Прохожие просто обошли это место стороной, не выражая удивления.
На одной из оживлённыхулиц трамвай, проезжая мимо, вдруг издал пронзительный визг, будто по рельсампровели гигантским ножом. Люди вздрогнули, некоторые даже присели. Водительвысунулся из кабины, что-то покрутил на панели, и визг прекратился. Черезминуту всё шло как обычно.
Самый показательныйслучай произошёл у лотка с горячими лепёшками.
Маленькая девочка,держась за руку матери, вдруг ткнула пальцем в сторону горного хребта, чётковидного между крышами, и звонко сказала:
— Мама, смотри, духпроснулся! Он смотрит!
Женщина резко, почтигрубо одёрнула её руку, шикнула:
— Не выдумывай! Этооблако! — и быстрее потащила прочь. Но на её лице был не просто испуг, азнакомый Артёму страх — страх сказать лишнее, страх признать очевидное.
Он шёл, впитывая это,и его собственное внутреннее напряжение росло. Город был как огромный паровойкотёл, в котором давление уже зашкаливало, но все делали вид, что стрелка наманометре показывает норму. И его появление, судя по словам Айтора, могло статьтой последней песчинкой.
«Делов-то, — подумалон, ощущая, как усталость наваливается тяжёлой, мокрой тряпкой. — Сначала духвещает про трещины в самой реальности, какие-то древние сущности и фасады изиллюзий. Теперь — город, который сверкает, как новогодняя ёлка, у которойглючит гирлянда.»
Он шёл по улице, ислова Айтора вертелись в голове назойливым, бестолковым шумом.
1.3
«Что за бред?Конкретики — ноль. Только намёки, от которых голова пухнет… Как будто малотого, что я мокрый, голодный и без копейки, — раздражённо размышлял он, — тактеперь ещё надо следить, куда наступаю, как сапёр на минном поле. Спасибо,Айтор. Очень помог. Добавил загадок в мою и без того простую и понятную жизнь.»
Он не знал, что здесьза «трещины» и что вообще не так с этим местом. Знал только то, что Айтор сюдане стал соваться. Но он не больно большой фанат людей, так что…
Всё это было похожена мистическую трескотню, которой его пытались пичкать с самого начала этого кошмара.
Но игнорироватьстранности вокруг — фонтан, свет, вой собак — тоже не получалось. Город былнездоров. Это было очевидно даже без шаманских откровений.
«Ладно, — мысленновздохнул он, останавливаясь на перекрёстке. — Приоритеты. Шапка, еда, ночлег. Апро трещины в мироздании… как-нибудь потом. Если, конечно, эта самая реальностьне развалится у меня под ногами раньше, чем я найду хоть какую-то ночлежку.»
Он тряхнул головой,словно стряхивая назойливые мысли, и зашагал дальше, стараясь не наступать натрещины в брусчатке. Хотя бы на те, что были видны глазу.
Его животпредательски заурчал, издав низкий, требовательный звук, больше подходившиймедведю, чем человеку. Голод перестал быть абстрактным понятием и сталконкретной, скручивающей судорогой под рёбрами. Смотреть на сверкающие витриныс выпечкой, мимо которых он уже час брел кругами, стало формой мазохизма.
Теории кончились.Пора было переходить к практике.
Он свернул сотносительно благоустроенной улицы в переулок, где запах смолы, рыбы и угольнойпыли перебивал даже все городские ароматы.
Это был район портаили крупных складов — место, где всегда нужны руки. На деревянных, пропитанныхвлагой мостках толпились мужчины в грубой, пропотевшей одежде, курилисамокрутки и молча смотрели на причал.
Артём, не привлекаявнимания, пристроился в хвост одной из таких групп. Никаких слов. Толькоожидание.
Через несколько минутиз двери конторы вышел приказчик в заляпанном кожаном фартуке. Он окинул толпубеглым, оценивающим взглядом.
— На разгрузку баржи!Двадцать человек! Плата — пятак в час! Кто силён и не боится работы — шагвперёд!
Артём шагнул вперёд,не раздумывая. Приказчик скользнул по нему взглядом, задержался на его худых,но крепких плечах.
— Новенький?Справишься? Мешки по пять пудов.
— Справлюсь, —коротко бросил Артём, и его голос прозвучал хрипло от долгого молчания.
Больше вопросов небыло. Его кивком отправили к другим.
Работа оказаласьадской. Баржа, пришвартованная у причала, была забита мешками с какой-тозерноподобной субстанцией, пахнущей не мукой, а чем-то химически сладким. Мешкидействительно были чудовищно тяжёлыми. Нужно было вытаскивать их из трюма пошатким сходням и тащить в складское помещение.
Через полчаса спинагорела, ладони стёрлись в кровь о грубую рогожу, а в лёгких стоял колючийсладковатый запах. Но он молча таскал, вгрызаясь в работу, вытесняя ею и мысли,и тревогу. Физическая усталость была проще, понятнее.
«Зато, — думал он,сгибаясь под очередным мешком, — никто не попросил сжечь склад силой мысли. Ужеуспех. И не вьются над головой. Просто рай трудовой.»
Через четыре часаприказчик собрал всех, отсчитал каждому по двадцать медных пятаков — тяжёлых,потёртых, с профилем какого-то императора и тем же орлом. Артём сжал монеты вкулаке.
— На сегодня всё.Завтра в шесть утра та же баржа, кто хочет — приходите.
Артём не ответил. Онпошёл прочь, чувствуя, как каждая мышца ноет. Но в кармане звенели деньги.Первые за долгое время.
Следующая остановка —лавка подержанной одежды, затерявшаяся в грязном переулке, куда не доходил гулглавных проспектов.
Пахло здесьнафталином и стойким запахом человеческого пота, въевшимся в дерево прилавка игруды тряпья.
За этим прилавком,похожая на сморщенную, засохшую ягоду, сидела пожилая женщина. Её глаза, острыеи беспристрастные, как у старого ворона, скользнули по фигуре Артёма,задержавшись коленях, порванном подоле и общем виде человека, которого толькочто вытащили из-под оползня.
В её взгляде не былони жалости, ни отвращения — лишь холодная оценка товара, который вряд лиудастся сбыть.
— Покупать или ходимимо, — каркнула она голосом, скрипучим, как несмазанная дверь. — У меня здесьмузей не для глазения.
— Покупать, — отрезалАртём, кивнув на груду тёмного холста на ближайшей полке. — Что-нибудь изэтого. Самое простое.
Бабуля фыркнула, нодвинулась, ловко перебирая руками вязаные варежки без пальцев.
— Самое простое — онои есть самое простое, — пробормотала она, вытаскивая и швыряя на прилавокбесформенную рубаху цвета грязного снега и такие же штаны. — Холст грубый, ноцелый. Дыры залатаны, но не художественно. Стирались последний раз, когдапокойный Пётр Ильич ещё на службе ходил. Два предмета — шесть пятаков.
Артём молча отсчиталшесть тёплых монет. Он не стал разглядывать вещи пристально. Главное былосменить лохмотья, кричащие о его странствии, на что-то городское и немаркое.
— Куртка найдётся? —спросил он, забирая покупку.
— Найдётся. Плащ вкомплекте, — женщина полезла в другую кучу и вытянула нечто, напоминающееукороченный ватный халат когда-то тёмно-синего цвета. Но плащ с капюшономвыглядел неплохо. — Вот. Не модно, зато тепло. И дёшево. Четыре.