Элеонора Максвелл – Заложница миллиардера. (страница 5)

— Кто назначал это? — спросила она.

— Левин.

— Он невролог?

— Он ведёт меня с момента возвращения из клиники.

— Это не ответ.

Вадим чуть прищурился. Его, очевидно, не часто поправляли таким тоном, но сейчас он больше хотел понять её реакцию, чем поставить её на место.

— Терапевт, реаниматолог в прошлом. Семейный врач. Доступ к узким специалистам у него был.

Катя снова посмотрела в листы. Чем дольше она читала, тем сильнее ощущала, как профессиональная часть сознания вытесняет страх. Не полностью, нет; он оставался рядом, в теле, в памяти о Никите, в понимании, что дверь за её спиной контролирует чужой человек. Но перед ней был пациент. Сложный, неприятный, опасный, возможно, виновный перед ней так, что это нельзя будет просто стереть. И всё же пациент. Его тело рассказывало историю, которая не совпадала с бумагами.

— Мне нужен осмотр, — сказала она.

Вадим ответил не сразу. Его взгляд стал тяжелее. Для большинства пациентов осмотр был формальностью, пусть неловкой. Для него, как Катя вдруг поняла, это было вторжение на территорию последней гордости. Он мог приказать похитить врача, мог торговаться её братом, мог владеть домом и охраной, но не мог сам поднять ногу, повернуться, сесть без помощи, скрыть слабость тела от чужого профессионального взгляда. Возможно, именно поэтому он так яростно держался за власть там, где она у него ещё оставалась.

— Тимур выйдет, — сказал он.

— Нет.

— Я не буду проходить осмотр при охране.

— Тогда позовите медбрата или сиделку, которым вы доверяете. Мне нужен свидетель, и вам тоже. В нашем положении это разумнее.

Он смотрел на неё долго. Катя выдержала взгляд. Она понимала, что просит не только из осторожности. Ей самой было необходимо, чтобы между ними оставалась граница. Вадим был её похитителем, но осмотр требовал близости, прикосновения, работы с телом, которое не могло ответить на её руки сопротивлением так, как ответил бы здоровый мужчина. В этой странной перевёрнутой ситуации уязвимыми были оба, и от этого становилось почти невыносимо.

Вадим наконец коротко кивнул.

— Тимур останется у окна. Спиной.

Это было не идеальное решение, но сейчас достаточно. Тимур без возражений отошёл к окну и повернулся лицом к шторам. Катя поставила папку на столик, подошла к раковине в нише, тщательно вымыла руки и только потом вернулась к кровати. Этот простой больничный ритуал неожиданно помог ей собрать себя. Вода, мыло, движение пальцев, полотенце. В любом хаосе профессия начиналась с того, что ты приводишь руки в порядок перед тем, как коснуться другого человека.

— Я буду проверять чувствительность, мышечный тонус и рефлексы. Если будет больно, скажете.

— Я не привык жаловаться.

— Меня не интересует ваша привычка. Меня интересует информация.

Он снова чуть заметно усмехнулся, но на этот раз без прежней ядовитости. Катя откинула край покрывала, стараясь сохранять ровное выражение лица. Ноги Вадима были худыми, с выраженной потерей мышечной массы, но не настолько безнадёжными, как она ожидала после трёх лет почти полной неподвижности. Суставы требовали осторожности, кожа нуждалась в постоянном контроле, но признаки ухода были хорошими. Значит, за телом следили. Не бросили. Не дали разрушиться полностью. И в то же время что-то не сходилось. При таком уровне ухода, при таких возможностях, при деньгах, которые могли купить лучшие технологии и команды специалистов, динамика не должна была быть такой ровной в сторону беспомощности.

Катя начала с простого. Прикосновение к коже, просьба сказать, где он чувствует, где нет, различает ли давление, холод, лёгкое касание. Вадим отвечал скупо, иногда с задержкой, иногда раздражённо, когда не мог дать точный ответ. Его раздражение было почти физически ощутимо. Оно поднималось всякий раз, когда тело не подтверждало его волю. Катя видела, как напрягается его челюсть, как пальцы правой руки сжимаются на простыне, когда он не чувствует то, что должен почувствовать, или чувствует слишком смутно. Её злость на него никуда не делась, но рядом с ней появилось другое, нежеланное: понимание ежедневного унижения человека, для которого контроль был не чертой характера, а способом выжить.

Она проверила тонус, осторожно согнула и разогнула ногу, проследила за реакцией мышц. Вадим молчал, но его дыхание изменилось. Он пытался скрыть боль или страх, возможно, и то и другое. Катя не стала комментировать. Её учили, что иногда милосердие врача заключается не в мягких словах, а в том, чтобы не называть вслух то, что пациент ещё не готов услышать. Она перешла к другой ноге, затем к стопам, к сухожильным рефлексам, к небольшим пробам, которые в обычном кабинете заняли бы меньше времени, но здесь каждое движение требовало осторожности и напряжения.

— Вы принимаете всё по этой схеме? — спросила она, не отрываясь от осмотра.

— Да.

— Бывают периоды большей слабости после инъекций?

— Бывают периоды, когда я хочу выгнать всех врачей из этой комнаты.

— Это не медицинский симптом.

— Для меня — вполне.

Катя не улыбнулась, хотя в другой ситуации могла бы оценить сухость ответа. Она снова взяла лист назначений и сопоставила время уколов с тем, что успела увидеть. Ей нужны были анализы, электронейромиография, снимки, выписки, динамика. Но уже сейчас внутри складывалось первое подозрение. Не окончательный диагноз, не обвинение, а тонкая линия, которая тянулась от препарата к сонливости, от сонливости к слабости, от слабости к выводу о безнадёжности. Если эту линию подтвердить, всё лечение Вадима за последние месяцы придётся пересматривать.

— Что вы видите? — спросил он.

Катя укрыла его ноги покрывалом. Жест вышел аккуратным, почти заботливым, и она сама это заметила с раздражением. Он тоже заметил, но ничего не сказал.

— Я вижу, что мне нужны документы. Все. Не выборка, не красивая папка для приглашённого специалиста, а всё, что есть. Снимки, протоколы операций, результаты анализов, заключения реабилитологов, дневники наблюдений, назначения по датам, реакции на препараты.

— Получите.

— И доступ к доктору Левину.

Вадим посмотрел на неё внимательнее.

— Зачем?

— Затем, что часть назначений требует объяснений.

В комнате снова стало тихо. Тимур у окна не повернулся, но Катя почувствовала, что он слушает. Вадим лежал неподвижно, и всё же лицо его изменилось. Не резко, не явно. Просто в глазах появилась та мрачная сосредоточенность, с которой человек слышит подтверждение собственных подозрений, но ещё боится поверить.

— Вы считаете, меня лечили неправильно?

Катя сняла перчатки, бросила их в контейнер, вымыла руки снова. Она тянула время не из осторожности, а потому, что понимала вес ответа. Сказать слишком мало — значит оставить его в неведении. Сказать слишком много — значит дать надежду или подозрение без доказательств. Вадим, вероятно, годами жил среди врачей, которые говорили обтекаемо, успокаивали, скрывали, прикрывали собственное бессилие сложными формулировками. Он мог заслуживать её ненависти, но как пациент имел право на точность.

— Я считаю, что ваша схема лечения выглядит странно, — сказала она наконец. — Возможно, у доктора Левина есть объяснение. Возможно, я пока не вижу полной картины. Но если вы хотите, чтобы я работала, с сегодняшнего дня ни одной инъекции без моего просмотра.

— Вы только что сказали, что не будете лечить меня.

— Я сказала, что не буду подчиняться вам как пленная. Это другое.

— Для меня разница пока неочевидна.

Катя повернулась к нему. Усталость после смены, похищения, дороги, страха за брата и осмотра внезапно навалилась на неё всей тяжестью. Она стояла посреди роскошной спальни-палаты, в чужом доме, без телефона, без свободы, перед человеком, который был одновременно преступником и пациентом, и понимала, что её жизнь с этой ночи разделилась на до и после так же необратимо, как жизнь самого Вадима когда-то разделила авария. Она не хотела ему помогать. Но уже видела слишком много, чтобы уйти внутренне, даже если тело оставалось запертым здесь против её воли.

— Разница в том, что врачебную работу я делаю не для вас как для Вадима Алиева, — сказала она. — Не для вашего имени, денег или угроз. Я делаю её потому, что передо мной больной человек и потому, что кто-то, возможно, сделал его состояние хуже. Но если вы ещё раз используете моего брата в разговоре со мной, я буду помнить не пациента. Я буду помнить только похитителя.

Его взгляд стал темнее. На секунду ей показалось, что она всё-таки перешла границу. Но Вадим не позвал Тимура и не ответил угрозой. Он лишь медленно опустил глаза на свои неподвижные ноги, укрытые дорогим покрывалом, и это движение оказалось неожиданно тяжёлым. В нём не было слабости напоказ. Только короткое, почти неуловимое признание факта, от которого он, возможно, каждое утро просыпался с той же яростью, с какой засыпал.

— Если вы ошибаетесь, — сказал он, — я потеряю время.

— Да.

— Если вы правы?

Катя посмотрела на лист назначений, лежащий на столике. Потом на выключенный монитор, на ампулы, на шторы, за которыми ночь давила на стёкла, на дверь, за которой начинался дом, полный людей, умеющих молчать. Если она права, всё здесь было не просто болезнью. Тогда эта комната была не убежищем богача, а тщательно обставленной клеткой. Тогда Вадима не только лечили плохо. Его удерживали в таком состоянии, где власть оставалась при нём на бумаге, но тело каждый день убеждало всех вокруг, что он уже почти не человек, а проблема, которую скоро решат юристы.