Элеонора Максвелл – Заложница миллиардера. (страница 4)

— Я ничего вам не должна.

Вадим посмотрел на неё долгим взглядом. В нём не появилось ни угрозы, ни раздражения, но тишина после её слов стала плотнее. Он не повысил голос, не позвал охрану, не напомнил сразу о Никите, и именно поэтому следующий его ответ прозвучал страшнее, чем мог бы прозвучать крик.

— Ваш брат сейчас дома. Он напуган, но цел. Пока вы будете разумны, с ним ничего не случится.

Катя почувствовала, как холод проходит по спине, но не позволила себе отвести взгляд. Вадим произнёс это спокойно, почти деловито, будто говорил о залоге по контракту. Её брат, живой человек, мальчишка, который всё ещё забывал выключать свет на кухне и звонил ей из магазина, чтобы спросить, какой хлеб купить, был превращён в пункт условий. В эту секунду ненависть к Вадиму стала простой и чистой. Не потому, что он был богат, груб или болен. А потому, что он знал, куда нажать, и нажал без колебаний.

— Если с ним что-то случится, — сказала она, и голос её стал тише, чем прежде, — вы можете забыть не только о лечении. Вы можете забыть о том, что я врач.

— Угрожаете пациенту?

— Пациента передо мной пока нет. Передо мной заказчик похищения.

Теперь он всё-таки улыбнулся, но улыбка оказалась нехорошей, короткой, почти болезненной. На его лице она выглядела не признаком веселья, а движением давно неиспользованной мышцы.

— Отлично. Значит, вы не из тех, кто падает в обморок при виде фамилии Алиев.

— Я падаю в обморок только от препаратов, которые ваши люди прижимают к лицу в тёмном дворе.

Тимур у двери опустил взгляд. Вадим заметил это и перевёл на него глаза. Одного этого взгляда оказалось достаточно, чтобы Катя поняла: между ними есть иерархия, построенная не на громких приказах. Тимур мог быть сильнее физически, мог ходить, открывать двери, распоряжаться охраной, но в этой комнате главным оставался человек на кровати. И, возможно, именно это делало всё происходящее таким пугающим: власть Вадима не зависела от тела.

— Тимур, оставьте нас, — сказал Вадим.

Катя резко повернулась.

— Нет. Он останется у двери. Или я выйду.

Вадим посмотрел на неё с новым выражением. Впервые в его взгляде появилось нечто похожее на интерес. Не тёплый, не человеческий, но настоящий. До этого он будто проверял соответствие: возраст, голос, характер, реакция. Теперь увидел препятствие, которое не укладывалось в простую схему. Катя сама удивилась, что потребовала присутствия человека, который участвовал в её похищении, но оставаться наедине с Вадимом сейчас было бы невыносимо. Тимур был угрозой понятной. Вадим — нет.

— Боитесь меня? — спросил он.

— Я не обязана доказывать вам храбрость.

— Значит, боитесь.

— Значит, я умею оценивать риски.

На этот раз он не ответил сразу. Пауза растянулась, и Катя, несмотря на злость, снова увидела пациента. Увидела, как неподвижно лежат его ноги под тонким покрывалом, как правая рука расположена поверх одеяла чуть неестественно, будто её положили так чужие пальцы, как плечи удерживают напряжение человека, который не может сменить позу тогда, когда хочет. Увидела тонкую трубку катетера под тканью, след от пластыря на предплечье, бледность кистей, не соответствующую власти голоса. Она не хотела видеть этого. Ей было легче ненавидеть его целиком, не отделяя преступление от болезни. Но врачебное зрение не спрашивало её согласия. Оно уже работало.

Вадим заметил перемену в её взгляде. Его лицо стало жёстче.

— Не надо смотреть на меня так.

— Как?

— Как на пациента.

Катя вздрогнула внутренне, потому что он попал слишком точно. Она действительно уже раскладывала его состояние на признаки. И это, видимо, было для него оскорбительнее, чем её обвинения. Он мог выносить страх, злость, грубость, но не то профессиональное отстранение, с которым больное тело превращается в случай, в историю болезни, в набор нарушенных функций.

— Вы сами привезли сюда врача, — сказала она. — Врачи смотрят именно так.

— Тогда начинайте.

Она почти рассмеялась от абсурдности приказа. Начинайте. Будто она вошла на плановую консультацию, будто у неё есть карта пациента, согласие на осмотр, условия, право отказаться, право вызвать полицию. Будто не её привезли в дом, где окна казались тёмными глазами, а брат оставался под чужим наблюдением.

— Сначала условия.

— Условия ставлю я.

— Тогда вы можете продолжать лежать здесь со своими условиями.

Тишина после этих слов стала острой. Тимур у двери медленно поднял глаза. Катя понимала, что зашла дальше, чем безопасно, но отступить уже не могла. Вадим смотрел на неё неподвижно, и на его лице не было той ярости, которой она ожидала. Было другое: холодное, почти усталое удивление человека, перед которым редко закрывают дверь. Он привык, что люди вокруг либо боятся, либо покупаются, либо изображают преданность так долго, что сами начинают верить. Катя не принадлежала ни к одной из этих категорий, и это мешало ему сердиться привычным образом.

— Назовите, — сказал он наконец.

Катя не сразу поняла.

— Что?

— Условия.

Она сглотнула. Горло всё ещё саднило после препарата, но теперь голос стал твёрже.

— Я каждый день говорю с братом. Не через ваших людей, не под диктовку, а сама. Если он исчезает, если ему угрожают, если я слышу в его голосе что-то, что мне не нравится, лечение прекращается. Мне возвращают телефон или дают возможность связи. Я получаю полную медицинскую документацию, результаты обследований, список препаратов за последние три года, имена врачей, которые вас вели. Я работаю как врач, а не как пленная сиделка. И если вы хотите, чтобы я хотя бы попыталась помочь, вы не вмешиваетесь в медицинские решения только потому, что привыкли командовать.

Она сказала это почти на одном дыхании, хотя обещала себе не торопиться. Вадим слушал внимательно, не перебивая. Чем дольше он молчал, тем отчётливее она понимала, что каждое слово сейчас взвешивается не как просьба, а как пункт сделки. Он не думал о справедливости. Он думал об эффективности. И в этой холодной способности оценивать даже собственное унижение было что-то пугающе сильное.

— Телефон вам не вернут, — сказал он. — Пока. Разговор с братом — один раз в день, при Тимуре. Документы получите. Медицинские решения будете объяснять мне лично. Не охране, не прислуге, не моим родственникам. Мне. Если я сочту ваши объяснения убедительными, вы получите свободу действий.

— Если нет?

— Тогда мы будем спорить.

— Вы не умеете спорить. Вы умеете похищать.

Он посмотрел на неё так, будто это должно было задеть, но не задело. Или задело слишком глубоко, чтобы проявиться сразу.

— Вы быстро делаете выводы.

— У меня было несколько часов дороги, чтобы подумать.

— И к чему пришли?

— Что вы опасный человек, который считает чужую жизнь инструментом. Что ваш дом похож на тюрьму. Что ваш начальник охраны не садист, но это не делает его невиновным. Что мой брат для вас рычаг давления. И что болезнь не сделала вас лучше.

В комнате стало так тихо, что Катя услышала слабый звук работающего прибора где-то у изголовья, хотя прежде не обращала на него внимания. Вадим не отвёл взгляда. Его лицо оставалось неподвижным, но в скулах появилось напряжение. Она ждала угрозы. Ждала, что он напомнит о Никите, прикажет Тимуру вывести её, накажет за дерзость каким-нибудь новым способом, доступным человеку его денег и его обиды. Но Вадим вдруг медленно выдохнул, и в этом выдохе было больше усталости, чем злости.

— Болезнь вообще редко делает людей лучше, доктор Соколова. Чаще она снимает всё лишнее и оставляет то, что было внутри.

Катя не нашла ответа. Не потому, что согласилась, а потому, что впервые услышала под его словами не угрозу, а правду, пусть жестокую и горькую. Он не пытался казаться хорошим. Возможно, не верил, что ещё способен на это. И всё же именно эта циничная честность на мгновение выбила у неё почву из-под ног.

Она отвела взгляд первой — не вниз, а в сторону, к медицинскому столику. Там лежала папка в тёмной кожаной обложке, рядом несколько ампул, блистер с таблетками, шприцы в стерильной упаковке и лист назначений, прижатый металлическим зажимом. Катя сделала шаг ближе. Вадим не остановил её. Тимур у двери тоже молчал. Она взяла лист, ожидая увидеть привычную схему реабилитации, обезболивающие, препараты для контроля спастики, витамины, антикоагулянты, средства от нейропатической боли. Часть названий действительно была ожидаемой. Но среди них оказались и другие — не невозможные, не прямо запрещённые, но странные в сочетании, дозах и длительности. Катя нахмурилась, забыв на секунду даже о том, где находится.

Вадим заметил это мгновенно.

— Что?

— Пока ничего.

— Вы изменились в лице.

— У врачей бывает такое лицо, когда они читают назначения.

— И что говорит ваше лицо?

Катя не ответила. Она подошла к стойке, перевернула второй лист, потом третий. Почерк был аккуратным, почти каллиграфическим. Доктор Левин, семейный врач, судя по подписи, вёл Вадима давно и уверенно. Слишком уверенно. В схеме была логика, если смотреть на неё глазами человека, который хочет удерживать пациента в управляемом, сонном, слабом состоянии. Но если целью было восстановление, эта логика начинала расползаться. Катя ещё не могла делать выводы. Нельзя было обвинять незнакомого врача по нескольким листам без анализов, без динамики, без осмотра. Но первое неприятное чувство уже появилось: не ошибка даже, а чужой почерк в болезни, слишком последовательный, слишком удобный.