Элеонора Максвелл – Заложница миллиардера. (страница 3)

Она закрыла глаза. На миг холл, Тимур, старые портреты и тяжёлая лестница исчезли. Остался только этот голос, живой, растерянный, слишком молодой для всех бед, в которые он успевал попадать. Катя спросила, где он, но Никита начал говорить сбивчиво: дома, всё нормально, приходили какие-то люди, сказали, чтобы он не выходил и отвечал на звонки. Он пытался шутить, но Катя слышала дрожь под его словами. Ей захотелось обнять его так сильно, что пальцы побелели на корпусе телефона. Она сказала ему не открывать дверь, никому не верить, ждать её звонка. Не успела добавить ничего важного. Тимур спокойно забрал телефон.

После этого сопротивление внутри неё не исчезло, но изменило форму. До звонка она была человеком, которого вырвали из жизни. После звонка стала человеком, которому показали заложника, не называя это заложником. Никита был жив. Значит, её можно было заставлять. Никита был под присмотром. Значит, каждый её шаг отныне имел цену.

— Теперь к нему, — сказал Тимур.

Катя поставила стакан на край высокого столика, и стекло тихо звякнуло о полированное дерево. Этот звук почему-то показался ей окончательной точкой. Она больше не могла притворяться, что всё ещё находится на границе происходящего. Она уже вошла. Уже выпила воду в этом доме, услышала голос брата с чужого телефона, узнала имя человека, которому понадобилась её профессия настолько, что он решил отнять её свободу.

Они пошли не по парадной лестнице, как она ожидала, а по длинному коридору первого этажа. Свет здесь был мягче и ниже, двери располагались далеко друг от друга, ковёр глушил шаги. На стенах висели не портреты, а старые фотографии: мужчина с жёстким лицом у заводского цеха, мальчики разного возраста на фоне яхты, женщина в светлом платье, чьё лицо было повёрнуто в сторону и потому казалось недоступным. Катя не успевала рассматривать, но чувствовала, что дом показывает ей не всё. Он давал фрагменты, как пациент, который скрывает главный симптом и надеется, что врач не задаст правильный вопрос.

У одной из дверей Тимур остановился. Дверь была массивной, тёмной, с латунной ручкой, отполированной множеством прикосновений. Перед ней не стояла охрана, и это оказалось страннее, чем если бы стояла. Тишина за дверью была не пустой. В ней чувствовалось присутствие человека, который не ходит по комнате, не приближается, не открывает сам, но всё равно держит пространство под контролем.

Тимур постучал один раз и, не дожидаясь ответа, открыл.

Катя ещё не видела Вадима Алиева, только полоску света, упавшую из комнаты на ковёр, край медицинской стойки у стены, тёмный силуэт высокой кровати и окно, за которым дождь продолжал стекать по стеклу. Но уже в эту секунду она поняла: всё, что было до сих пор, было только дорогой. Настоящая ловушка начиналась здесь.

Она вошла, заставив себя не опустить взгляд.

И в глубине комнаты мужской голос, низкий, хрипловатый, слишком властный для больного человека, произнёс:

— Доктор Соколова. Вы заставили меня ждать.

Катя остановилась на пороге. Перед ней лежал человек, который не мог встать ей навстречу, и всё же в комнате сразу стало ясно: именно он здесь был хозяином. Не Тимур, не охрана, не мрачный дом с закрытыми окнами. Этот неподвижный мужчина с бледным лицом и тяжёлым взглядом распоряжался чужими судьбами так же естественно, как другие люди протягивают руку к выключателю.

И Катя, чувствуя, как страх снова возвращается, уже холодный и трезвый, впервые увидела Вадима Алиева.

Глава 2. Пациент номер один

Комната, в которую вошла Катя, сначала показалась ей слишком большой для одного человека и слишком тихой для больного. Она успела заметить это раньше, чем окончательно разглядела Вадима Алиева, потому что профессиональный взгляд по привычке схватил не лицо, а пространство вокруг пациента. Высокие потолки, тяжёлые тёмные шторы, плотно задёрнутые несмотря на ночь за окнами, старинный камин с холодной чёрной пастью, широкая кровать с механизмом подъёма, медицинская стойка у изголовья, монитор, выключенный или переведённый в режим ожидания, несколько флаконов на отдельном столике, аккуратно расставленные так, будто за порядком следили не медсёстры, а человек, для которого каждая вещь должна была знать своё место. Роскошь здесь не украшала болезнь, а пыталась её спрятать, но от этого становилась только заметнее. Под дорогими тканями, полированным деревом и приглушённым светом всё равно чувствовалась палата: запах антисептика, сухой воздух, слишком чистые поверхности, отсутствие случайных предметов, которые бывают возле кровати живого человека, когда он сам выбирает, чем заполнить день.

Вадим Алиев лежал полусидя, приподнятый подушками и регулируемой спинкой кровати. На первый взгляд он казался моложе, чем ожидала Катя после всех этих рассказов о трёх годах неподвижности, но болезнь уже успела оставить на нём свою работу: лицо стало резче, скулы выступали сильнее, кожа выглядела бледной в тёплом свете лампы, а худоба была не модной, не аристократической, а той, которую даёт долгая борьба тела с собственным поражением. И всё же самым заметным в нём была не неподвижность. Катя видела много лежачих пациентов, видела людей после инсультов, травм, операций, видела страх, смирение, раздражение, отупляющую усталость боли. Вадим не был похож ни на одного из них. Его тело могло предавать его, но взгляд оставался таким, будто именно он привёз её сюда, открыл перед ней дверь и сейчас решал, сколько правды ей позволено узнать.

Он смотрел на неё без любопытства. Скорее с той холодной оценкой, с какой человек, привыкший покупать лучшее, смотрит на вещь, которую ему долго рекомендовали, но которая ещё не доказала своей цены. В этом взгляде не было мужского интереса, не было сочувствия к её испугу, не было даже раздражения из-за ожидания, хотя именно ожиданием он встретил её первой фразой. И всё же Катя почувствовала, что он заметил всё: как она вошла, как задержалась у порога, как оценила стойку с препаратами, как не опустила глаз, хотя страх ещё жил в ней и теперь становился злее, потому что получил лицо и имя. Она стояла на границе между коридором и комнатой, и ей вдруг стало ясно, что этот человек, не способный подняться навстречу, привык заставлять других подходить ближе.

Тимур остался у двери. Он не сказал ни слова, но его присутствие за спиной Кати давило почти физически. Агата Павловна исчезла где-то в холле, и теперь рядом были только они трое: похищенная врач, неподвижный миллиардер и молчаливый исполнитель чужой воли. Катя сделала несколько шагов в комнату, потому что оставаться на пороге означало бы признать себя испуганной гостьей, а она не собиралась быть ни гостьей, ни послушной пленницей. Пол под ногами был покрыт ковром, поэтому её шаги не прозвучали. Эта бесшумность раздражала; в больнице всё отзывалось звуком — тележки, подошвы, двери, голоса, приборы. Здесь даже движение поглощалось домом, будто особняк не любил, когда в нём что-то происходило без разрешения.

— Доктор Соколова, — произнёс Вадим. — Наконец-то.

Его голос оказался ниже, чем она ожидала, с хрипотцой, которая могла быть следствием долгой неподвижности, редкого разговора или привычки говорить на грани усталости. Но в нём не было слабой просьбы. Он не просил о помощи, не объяснял, не извинялся. Он просто называл её фамилию так, будто уже давно владел всей информацией о ней и теперь лишь сверял живой оригинал с досье.

Катя остановилась у подножия кровати. Она не стала подходить к изголовью, как подошла бы к обычному пациенту. Слишком многое в этой комнате было устроено для того, чтобы заставить её играть по чужим правилам, и она почти физически сопротивлялась каждому навязанному движению.

— Вы похитили меня из больницы, — сказала она.

Вадим чуть заметно склонил голову. Это не было ни отрицанием, ни признанием вины. Скорее жест человека, который соглашается с формулировкой, но не считает её главной.

— Я организовал вашу доставку.

Катя посмотрела на него так, как смотрела иногда на родственников пациентов, когда те пытались назвать халатность «недоразумением», а жестокость — «сложной ситуацией». Она почувствовала, как внутри поднимается знакомое, профессионально обузданное бешенство, то самое, которое помогало ей не плакать после тяжёлых смен и не сдаваться, когда перед ней ставили подпись вместо диагноза.

— Удобное слово. Доставка. Им можно назвать всё, если у вас достаточно денег.

Его губы едва двинулись. Не улыбка, скорее тень реакции. Катя не поняла, развеселила она его или разозлила, и от этого ей стало неприятнее. С обычными людьми можно было искать предел. С Вадимом Алиевым предел не угадывался. Он лежал перед ней почти неподвижно, но в комнате всё равно ощущалось напряжение хищника, который не может броситься, но ещё способен приказать другим.

— Садитесь, — сказал он.

— Я постою.

— Вам всё ещё плохо после препарата. Сядьте.

— Вы беспокоитесь о моём состоянии?

— Я беспокоюсь о качестве работы, которую вы должны выполнить.

Катя сделала медленный вдох. Её пальцы сжались сами собой, ногти впились в ладонь. Где-то за спиной Тимур чуть переместил вес с одной ноги на другую, но не вмешался. Возможно, он уже видел, как люди реагируют на Вадима впервые. Возможно, ждал привычного результата: крик, слёзы, попытка договориться, затем усталое подчинение. Катя не собиралась давать им ни одного из этих удобных вариантов.