Элеонора Максвелл – Заложница миллиардера. (страница 2)

— Вадим Алиев похищает врачей? — спросила она после паузы.

— Вадим Алиев не хочет ждать, когда его начнут хоронить заживо.

В этой фразе впервые прозвучало что-то личное. Не эмоция даже, а трещина в официальном спокойствии. Катя уловила её мгновенно. Значит, речь действительно о болезни. Значит, её выбрали не случайно. В голове быстро, почти болезненно, начали соединяться детали: неврология, реабилитация, авария, исчезнувший из прессы миллиардер, угрозы брату. Её нашли не как любого врача. Её нашли по специализации. Возможно, изучили её статьи, консультации, пациентов, результаты, которые она вытаскивала там, где другие ставили осторожный крест. От этой мысли стало тошно, хотя препарат уже не действовал. Чужие люди копались в её жизни, пока она ходила на смены, брала подработки, считала деньги до зарплаты и думала, что главная опасность — устать так, чтобы однажды ошибиться у постели пациента.

— Если он болен, ему нужна клиника, а не пленная врач.

Тимур едва заметно наклонил голову, будто признавал справедливость её слов, но это признание ничего не стоило.

— Клиники были. Врачи были. Консилиумы были.

— И теперь решили попробовать уголовное преступление?

— Теперь решили попробовать вас.

Катя замолчала. Не потому, что ей нечего было сказать, а потому, что во рту снова стало сухо, и сердце вдруг начало биться слишком часто. В этой фразе не было угрозы, но было понимание, что она уже вошла в историю, из которой нельзя выйти простым отказом. Её выбрали, привезли, поставили перед фактом. Она могла кричать, спорить, оскорблять Тимура и самого Вадима Алиева, но где-то впереди уже горел свет в окнах дома, куда её везли, и там кто-то ждал результата.

Дорога стала уже. Машина пошла медленнее, плавно огибая повороты. За окном, насколько позволяла тонировка, виднелись стволы старых деревьев, слишком ровно посаженных, чтобы быть частью дикого леса. Аллея. Частная территория. Катя почувствовала, как что-то внутри неё сжалось, когда впереди проступили ворота. Они были высокими, коваными, с каменными столбами по бокам. На столбах горели фонари, и под их жёлтым светом мокрый металл казался почти чёрным. Камеры наблюдения повернулись вслед машине беззвучно, с пугающей точностью живого взгляда. Охрана у ворот не задавала вопросов. Один из мужчин в форме узнал машину, другой проверил что-то на планшете, и створки начали расходиться медленно, тяжело, словно открывался не въезд на территорию, а граница между прежней жизнью и той, где уже не действовали обычные правила.

Особняк появился не сразу. Сначала машина ехала по длинной аллее, и это ожидание оказалось мучительнее самого вида дома. Катя смотрела вперёд, стараясь запомнить всё: поворот после ворот, ряд старых лип, низкую каменную стену справа, тёмный силуэт беседки у пруда, ещё один пост охраны у развилки. Она не знала, пригодится ли это, но память цеплялась за детали, как человек в воде цепляется за любую ветку. Её учили диагностировать по мелочам: дрожь пальцев, задержка взгляда, изменение походки. Теперь она диагностировала собственную ловушку.

Когда дом наконец выступил из темноты, Катя невольно задержала дыхание. Она ожидала современную виллу с панорамными окнами, холодным стеклом и белым камнем, что-то похожее на фотографии из журналов о богатстве, где роскошь старается выглядеть лёгкой. Но перед ней поднялся старый особняк, широкий и тёмный, с тяжёлым фасадом, высокими окнами и крышей, в которой угадывались башенки или их имитация. Свет горел не везде. Некоторые окна оставались чёрными, и оттого дом казался не жилым, а наблюдающим. Его красота не приглашала. Она давила, как давит старинный портрет в чужом кабинете, когда слишком долго смотришь в нарисованные глаза. Влажный камень блестел под дождём, широкая лестница уходила к парадному входу, а по обе стороны от неё стояли фонари, похожие на караульных.

Машина остановилась у крыльца. Водитель не вышел сразу. Тимур посмотрел на Катю, и в его взгляде впервые появилось что-то почти человеческое — не сочувствие, скорее предупреждение.

— Внутри не пытайтесь бежать. Дом большой, охраны много. Вам дадут воду, возможность привести себя в порядок и потом проводят к нему.

— К больному или к заказчику? — спросила Катя.

— К Вадиму Алиеву.

Она хотела сказать, что не пойдёт. Хотела остаться в машине, упереться, заставить их тащить её силой, чтобы хотя бы это маленькое сопротивление осталось за ней. Но мысль о Никите снова поднялась изнутри острой болью. Она не знала, где он, не знала, правда ли с ним всё в порядке, не знала, насколько далеко могут зайти люди, для которых похищение врача оказалось допустимым способом получить консультацию. И потому она сделала то, что ненавидела уже в момент действия: позволила Тимуру открыть дверь и вышла сама.

Холодный воздух ударил в лицо. Дождь был мелким, но настойчивым, оседал на волосах, на воротнике куртки, на коже. Ноги слушались неуверенно, и на первом шаге Катя едва заметно качнулась. Тимур протянул руку, но она отстранилась раньше, чем он успел коснуться её локтя. Он не стал настаивать. Это тоже раздражало. Ей легче было бы ненавидеть его, если бы он схватил грубо, если бы усмехнулся, если бы приказал не изображать гордость. Но он просто пошёл рядом, на расстоянии полушага, оставляя ей иллюзию самостоятельности там, где никакой самостоятельности уже не было.

Двери особняка открылись изнутри. На пороге стояла пожилая женщина в тёмном платье, с гладко убранными седыми волосами и лицом, на котором тревога была спрятана так глубоко, что неопытный человек мог бы принять её за равнодушие. Катя заметила, как женщина быстро посмотрела на неё, потом на Тимура, потом снова на Катю, задержав взгляд на её бледном лице. В этом коротком взгляде было больше сострадания, чем во всём, что произошло с момента похищения, но женщина ничего не сказала. Только отступила, пропуская их внутрь.

Холл оказался огромным и полутёмным. Под ногами блеснул мрамор, впереди уходила вверх широкая лестница с тёмными перилами, по стенам висели портреты, и от каждого из них исходило молчаливое давление чужой родовой памяти. Здесь пахло воском, старым деревом, дорогими тканями и чем-то лекарственным, едва уловимым, но для Кати сразу заметным. Этот запах не принадлежал холлу. Он просачивался откуда-то из глубины дома, нарушая безупречную картину богатства, напоминая, что за тяжёлыми дверями есть не только деньги и власть, но и болезнь, возможно, давняя, скрытая, ставшая частью стен.

Пожилая женщина подошла ближе.

— Я Агата Павловна, — сказала она негромко. — Вам нужно выпить воды.

Катя посмотрела на неё внимательно. Имя прозвучало по-домашнему, почти безопасно, но безопасность в этом доме уже не могла быть настоящей. Стакан воды, который ей подали, она взяла, но сначала понюхала, не скрывая этого. Тимур заметил, Агата Павловна тоже. На лице пожилой женщины мелькнула боль, будто ей стало стыдно за дом, в котором гостья вынуждена проверять воду, но она снова промолчала. Катя сделала несколько маленьких глотков. Вода была обычной. От этого почему-то захотелось плакать, но она только крепче сжала стакан.

Где-то наверху глухо закрылась дверь. Звук прокатился по дому и растворился под высоким потолком. Катя подняла голову. На втором этаже, у перил, на мгновение появилась фигура мужчины в костюме, но он тут же исчез в тени коридора. Дом жил. За стенами кто-то ходил, наблюдал, ждал, возможно, уже знал, что её привезли. Она почувствовала себя не просто пленницей, а новой переменной в сложной, давно запущенной системе, где каждый участник знает больше неё и только она вынуждена делать вид, что ещё может отказаться.

— Мне нужно позвонить брату, — сказала она, обращаясь уже не столько к Тимуру, сколько к самому дому, потому что казалось, что здесь слышат даже стены.

— Позже, — ответил Тимур.

— Сейчас.

— После встречи.

Катя медленно повернулась к нему. Слабость почти прошла, и теперь в ней оставались только усталость и злость, опасно ясные после пережитого страха.

— Передайте Вадиму Алиеву, что я не буду осматривать его, пока не услышу голос брата.

Тимур задержал на ней взгляд. В холле стало очень тихо. Даже Агата Павловна будто перестала дышать. Несколько секунд ничего не происходило, и в этих секундах Катя вдруг поняла, насколько мало знает о человеке, который ждёт её наверху или в глубине этого дома. Она не знала, болен ли он настолько, как говорят. Не знала, отдавал ли приказ сам. Не знала, способен ли он причинить вред Никите только ради того, чтобы заставить её работать. Но она знала другое: если уступит сразу, без единого условия, дальше у неё не останется даже собственного голоса.

Тимур достал телефон. Не её — свой. Набрал короткое сообщение или номер, Катя не успела понять. Он слушал недолго, потом сказал всего несколько слов, слишком тихо, чтобы она разобрала. Его лицо при этом не изменилось, но воздух вокруг словно стал плотнее. Наконец он убрал телефон и посмотрел на неё.

— Вам дадут одну минуту. При мне.

Катя хотела потребовать больше, хотела сказать, что не позволит слушать разговор, но понимала, что сейчас выиграла только крошечную уступку, и даже она могла исчезнуть. Тимур протянул ей телефон уже с набранным номером. На экране не было имени, только цифры. Катя приложила аппарат к уху и услышала длинные гудки. Один. Второй. Третий. С каждым ударом в тишину её сердце опускалось ниже. Потом щёлкнуло соединение, и сонный, испуганный голос Никиты сказал: «Алло?»