Элеонора Максвелл – Заложница миллиардера. (страница 1)

Заложница миллиардера.

Глава 1. Дорога без адреса

Катя пришла в себя не сразу, а будто выплыла из густой, вязкой темноты, в которой не было ни времени, ни звуков, ни собственного тела. Сначала она почувствовала движение —мягкую, ровную дрожь под спиной, едва заметные толчки на поворотах, глухой шум шин по мокрому асфальту. Потом запах: кожа автомобильного салона, холодный металл, слабый след дорогого мужского одеколона и что-то медицинское, неприятно знакомое, от чего сознание дёрнулось быстрее, чем мышцы. Последним пришёл страх. Он не обрушился сразу, не заставил закричать и забиться, а лёг внутрь тяжёлым камнем, потому что память вернулась слишком ясно: больничный двор после смены, пустая дорожка к остановке, тёмная машина у служебного входа, рука на её локте, чья-то ладонь с тканью у лица и короткое, почти вежливое предупреждение не сопротивляться.

Она не открыла глаза сразу. Привычка врача, за которую её часто хвалили преподаватели и ругали коллеги, оказалась сильнее паники: сначала понять, потом действовать. Катя медленно прислушалась к себе, не двигаясь. Голова болела глухо, будто череп изнутри набили ватой, во рту пересохло, запястья были свободны, но пальцы слушались плохо. Рёбра не болели, дыхание оставалось ровным, значит, её не били. Тошноты не было, сознание не распадалось, значит, препарат действовал недолго или дозу рассчитали осторожно. Эта мысль почему-то испугала её сильнее грубой силы. Те, кто её забрал, не импровизировали. Они знали, сколько нужно, чтобы отключить женщину её роста и веса, и знали, как привезти её живой, целой, пригодной для того, ради чего всё было устроено.

Она приоткрыла глаза настолько, чтобы свет не ударил резко. Вокруг был просторный салон большого автомобиля, отделанный тёмной кожей. Окна казались почти чёрными, за ними скользили смазанные полосы света: редкие фонари, мокрые обочины, силуэты деревьев, которые исчезали раньше, чем взгляд успевал за них зацепиться. Катя лежала не на полу, как в дешёвом криминальном сериале, а на широком заднем сиденье, укрытая пледом. Эта странная заботливость, почти издевательская в своей аккуратности, вызвала у неё холодную злость. Её похитили, но незасунули в багажник, не связали, не заткнули рот, как будто всё происходящее было не преступлением, а вынужденной деловой процедурой, неприятной, но уже оплаченной и потому не нуждающейся в лишней жестокости.

Напротив, в откидном кресле, сидел мужчина. Катя заметила его раньше, чем он пошевелился, и сразу поняла, что он всё это время следил за ней. Лет сорока или чуть меньше, крупный, собранный, с лицом человека, который привык молчать дольше, чем нужно для обычной вежливости. На нём был тёмный костюм без галстука и пальто, наброшенное на плечи. Он не выглядел ни нервным, ни довольным. В его неподвижности было что-то служебное, будто он не похищал человека, а сопровождал важный груз, за который отвечал лично. Катя медленно села, преодолевая слабость, и сразу почувствовала, как салон качнулся вокруг неё. Мужчина не потянулся помогать. Только чуть заметно напрягся, готовый вмешаться, если она решит броситься к двери.

— Где я? — спросила она, и собственный голос показался ей чужим, сухим, слишком хриплым.

Он ответил не сразу. Его взгляд скользнул по её лицу с внимательностью, в которой не было ни любопытства, ни жалости, только оценка состояния.

— В машине, — сказал он наконец. — Вам лучше не делать резких движений. Препарат уже почти вышел, но слабость ещё останется.

Катя усмехнулась, хотя губы едва слушались. В другое время она могла бы оценить точность формулировки, но сейчас от неё хотелось вцепиться ему в лицо. Вместо этого она опустила взгляд на свои руки и заставила пальцы сжаться в кулак. Левая кисть дрогнула хуже правой. Ничего страшного. Временная заторможенность. Она должна была думать как врач, пока ещё могла. Думать, а не отдаваться страху, который уже поднимался к горлу.

— Вы понимаете, что это похищение?

Мужчина не отвёл глаз.

— Понимаю.

Такой ответ лишил её возможности зацепиться за привычную человеческую реакцию. Он не оправдывался, не угрожал, не изображал невиновного исполнителя, которого заставили. Он просто признал факт, как признают температуру за окном или время вылета самолёта. В этом спокойствии было что-то почти бесчеловечное, и Катя, несмотря на слабость, выпрямилась. Ей вдруг стало важно сидеть ровно. Не показывать ему, что тело ещё не вернулось полностью. Не дать почувствовать, что она уже приняла их правила.

— Кто вы?

— Тимур.

— Это имя должно мне что-то объяснить?

— Нет.

Он говорил коротко, но не грубо. И оттого становилось ещё хуже. Грубость дала бы ей ясного врага, позволила бы ненавидеть проще. Этот человек не пытался её сломать. Он лишь берёг её настолько, насколько берегут чужую собственность до передачи владельцу. Катя посмотрела на затемнённое окно. Где-то далеко за стеклом мелькнула вывеска автозаправки, но скорость и тонировка не позволили разобрать название. Дорога была не городской. Машина шла ровно, уверенно, без остановок. Навигатор, если он был, не издавал ни звука. В салоне, кроме Тимура, сидел водитель, отделённый полупрозрачной перегородкой; его затылок оставался неподвижным, руки лежали на руле спокойно, будто они ехали на обычную встречу.

Катя вспомнила телефон. Рывком, слишком резким для своего состояния, она сунула руку в карман куртки. Пусто. Второй карман, сумка, которую она машинально поискала рядом, хотя уже знала, что её не будет. Ничего. В груди стало тесно от мысли о Никите. Последний звонок, голос неизвестного мужчины, фраза о том, что её брат слишком легко подписывает чужие долги. Тогда она решила, что это очередная глупость Никиты, очередная история, из которой придётся вытаскивать его разговорами, деньгами, унизительными просьбами к тем, кто любит чувствовать власть над чужими родственниками. Она не успела даже дозвониться ему снова. Теперь его телефон мог молчать по любой причине, и каждая причина казалась страшнее другой.

— Где мой брат?

Тимур впервые чуть изменился в лице. Не смягчился, нет, но его взгляд стал осторожнее.

— С вашим братом сейчас всё в порядке.

— Сейчас?

Он промолчал, и это молчание было ответом точнее любой угрозы. Катя почувствовала, как слабость сменяется злостью, чистой, почти спасительной. Её могли запугать, связать, увезти, но не могли заставить её забыть, что перед ней преступники, каким бы дорогим ни был салон и каким бы спокойным ни был голос этого Тимура.

— Послушайте меня внимательно, — сказала она тихо, потому что громко говорить не позволяла сухость в горле. — Я врач. Не политик, не бизнесмен, не человек из вашего мира. Если вашему хозяину нужна медицинская помощь, он мог обратиться законно. Вызвать консультацию. Записаться. Прислать документы. Но если вы думаете, что после этого я буду спокойно лечить того, кто меня похитил, вы сильно ошибаетесь.

Тимур посмотрел на неё с чем-то похожим на усталость.

— Я не думаю, что вы будете спокойны.

— Тогда остановите машину.

— Не могу.

— Не можете или не хотите?

— Это не имеет значения.

Катя отвернулась к окну, чтобы не сказать то, что ничего бы не изменило. Она умела спорить. В больнице спор был почти частью профессии: с родственниками, которые требовали невозможного, с начальством, которое экономило на обследованиях, с равнодушием, которое маскировалось под опыт. Но сейчас спорить было не с чем. Перед ней сидел человек, для которого её возмущение уже было учтённой переменной. Они ожидали, что она будет сопротивляться. Они ожидали её вопросов. Возможно, ожидали даже попытки бегства. И от этого всё происходящее становилось не внезапным нападением, а частью чужого плана, в котором ей уже отвели место.

Машина свернула с широкой трассы. Катя поняла это по изменившемуся звуку дороги: асфальт стал тише, фонари реже, за окнами вместо придорожных огней потянулась темнота леса. Дождь, который в городе был мелкой моросью, здесь казался плотнее. Капли ползли по стеклу чёрными нитями, и в их движении было что-то гипнотическое, почти болезненно спокойное. Она попыталась восстановить маршрут по времени, но провал в памяти мешал. От больницы до выезда из города могло пройти двадцать минут, могло сорок. Препарат отнял у неё не только сознание, но и возможность понять, где она находится, а значит, лишил первого простого шанса на спасение.

Она снова посмотрела на Тимура. В его лице не было удовольствия от контроля. Это казалось странным. Люди, которые получают власть над беспомощным человеком, часто выдают себя мелочами: лишним движением, насмешкой, взглядом, который задерживается чуть дольше, чем надо. Тимур ничего такого себе не позволял. Он держался так, будто присутствие Кати в этой машине было тяжёлой необходимостью, с которой он не спорит, потому что давно разучился спорить с приказами. И всё же в этом не было рабской покорности. Скорее, дисциплина человека, который однажды сделал выбор и теперь несёт его последствия, даже если сам выбор перестал быть чистым.

— Кто ваш хозяин? — спросила Катя, хотя слово «хозяин» нарочно сделала оскорбительным.

— Вадим Алиев.

Имя ударило не сразу. Сначала оно прозвучало просто как набор чужих звуков, принадлежащих миру, где деньги двигают стены, а люди исчезают без шума. Потом память услужливо подбросила обрывки новостей: промышленная группа, медицинские технологии, благотворительные фонды, скандальная авария наследника, закрытое лечение за границей, редкие фотографии до катастрофы — высокий мужчина в дорогом костюме, холодная уверенность лица, рукопожатия с министрами, статьи о самом молодом миллиардере, который после гибели отца слишком быстро взял империю в руки. А потом — тишина. Несколько лет почти полного исчезновения из публичного поля. Катя не следила за светской хроникой, но фамилия Алиев была из тех, которые слышали даже те, кто не хотел слышать.