Элеонора Максвелл – Заложница миллиардера. (страница 6)

— Тогда вам придётся признать, что опасность не снаружи, — сказала она. — Она в этом доме.

Вадим поднял на неё глаза. На этот раз в них не было насмешки. Только холодное, внимательное молчание человека, который давно подозревал правду, но впервые услышал её от чужого голоса. От женщины, которую сам же приказал привезти силой. От врача, которая ненавидела его и всё равно уже начала видеть то, что другие предпочитали не замечать.

За дверью послышались шаги. Катя повернулась раньше, чем Вадим успел что-то сказать. Шаги были неторопливые, уверенные, совсем не похожие на движение прислуги. Тимур у окна медленно развернулся. Вадим смотрел на дверь, и его лицо снова стало закрытым.

— Доктор Левин? — спросила Катя тихо.

— Нет, — ответил Вадим после короткой паузы. — Хуже.

Дверь открылась без стука.

На пороге стоял мужчина в безупречном светлом пиджаке, слишком свежий и спокойный для этой ночи, с красивым лицом, на котором улыбка появилась раньше, чем взгляд остановился на Кате. Он окинул комнату быстрым, почти ленивым вниманием, задержался на папке с назначениями, на медицинском столике, на её руках, всё ещё влажных после мытья, и только потом посмотрел на Вадима.

— Так вот она какая, — сказал он мягко. — Та самая доктор Соколова.

Катя не знала этого человека, но сразу поняла, что он не гость. Слишком свободно он вошёл. Слишком легко нарушил границы комнаты, в которой даже Тимур двигался осторожно. Вадим не представил его сразу, и это молчание оказалось красноречивее имени. Между братьями, если это был брат, воздух изменился мгновенно: стал холодным, плотным, полным давней ненависти, которую не нужно было произносить.

— Роман, — сказал Вадим наконец. — Выйди.

Мужчина улыбнулся шире, но в глазах его не появилось тепла.

— Неужели я помешал консультации?

Катя стояла между кроватью и медицинским столиком, всё ещё держа в памяти странную схему препаратов, угрозу брату, неподвижные ноги Вадима и первое, ещё не доказанное подозрение. Перед ней был новый человек из этого дома, красивый, вежливый, опасно спокойный. И внезапно она поняла, что Вадим Алиев, каким бы жестоким и властным ни был, возможно, не самый страшный человек в этих стенах.

Глава, которая начиналась с её ненависти к пациенту, заканчивалась другим чувством — не доверием, нет, до доверия было слишком далеко, — но тревожным, почти профессиональным пониманием: чтобы выжить здесь и спасти брата, ей придётся лечить не только тело Вадима. Ей придётся поставить диагноз всему этому дому.

Глава 3. Человек, который ненавидит жалость

Роман вошёл в комнату так, будто не пересекал чужую границу, а возвращался в место, где все двери по умолчанию должны были открываться перед ним. Он умел это делать с той лёгкостью, которая у большинства людей вырабатывается не воспитанием, а долгой привычкой к безнаказанности. Светлый пиджак, сухие волосы, спокойное лицо человека, которого не коснулась ни поздняя ночь, ни дождь, ни болезнь за стенами этого дома, — всё в нём выглядело нарочно чужим на фоне тяжёлых штор, медицинской стойки и Вадима, лежащего в кровати с неподвижными ногами, но с таким взглядом, что воздух между братьями сразу стал холоднее. Катя, стоявшая у столика с назначениями, почувствовала это почти телесно: не просто неприязнь, не семейный спор за наследство, не усталую вражду людей, слишком долго живущих под одной крышей. Между ними было что-то старое, вросшее в стены, как запах лекарств в ткань, и оттого не нуждавшееся в объяснениях.

Вадим не смотрел на Романа как на гостя. Он смотрел на него как на угрозу, которую давно ждёт и всё равно ненавидит за сам факт появления. При этом его лицо почти не изменилось. Только пальцы правой руки, лежавшие поверх покрывала, сжались сильнее, и Катя, уже успевшая отметить слабость мышц, слишком ясно увидела цену этого маленького движения. Для другого человека это была бы просто реакция раздражения. Для Вадима — единственный доступный жест тела, которое в прежней жизни, вероятно, вставало бы, приближалось, занимало пространство, заставляло собеседника отступить. Теперь всё, чем он мог ответить на вторжение, было сжатием пальцев и голосом. Возможно, именно поэтому голос стал оружием, отточенным до жестокости.

— Ты оглох? — спросил он. — Я сказал: выйди.

Роман не обиделся. Он вообще не выглядел человеком, которого можно задеть прямым приказом. Его улыбка оставалась мягкой, почти семейной, но в ней было что-то мёртвое, от чего Катя невольно почувствовала, что здесь привыкли произносить самые страшные вещи спокойными голосами. Он перевёл взгляд на неё, задержался на белом халате, который ей дали поверх собственной одежды уже в комнате, на папке с документами, раскрытой у её руки, на следах усталости после похищения и дороги. Этот взгляд не был откровенно грубым, но Катя ощутила себя не человеком, а обстоятельством, которое надо оценить и, если понадобится, устранить из уравнения.

— Вадим всегда драматизирует, — сказал Роман. — Особенно когда в доме появляется новый врач. Простите, доктор Соколова, я не успел представиться. Роман Алиев. Сводный брат вашего пациента.

Слово «пациента» прозвучало с лёгким нажимом, почти незаметным для постороннего, но не для Вадима. Катя увидела, как он поднял глаза на брата, и на мгновение ей показалось, что в комнате стало меньше воздуха. Роман, возможно, хотел напомнить всем присутствующим, что Вадим теперь прежде всего больной человек, объект ухода, медицинский случай, зависимое тело под надзором чужих рук. И это было куда унизительнее прямого оскорбления.

— Вы пришли среди ночи из вежливости? — спросила Катя раньше, чем успела решить, стоит ли вмешиваться.

Роман посмотрел на неё с новым интересом, и в этом интересе не было ничего доброжелательного, хотя улыбка стала даже теплее.

— Из беспокойства. Мне сообщили, что Вадим снова устроил нечто… экстравагантное. Когда в дом привозят врача без обычных формальностей, это трудно не заметить.

Катя почувствовала, как в ней снова поднимается злость. Роман говорил так, будто стоял на стороне закона, здравого смысла и её нарушенной свободы, но за его словами не было ни настоящего возмущения, ни желания помочь. Он осторожно подбирал формулировки, оставляя себе возможность в любой момент оказаться правым. Если Катя испугается Вадима, Роман станет защитником. Если она начнёт лечить, он станет наблюдателем. Если в лечении обнаружится что-то опасное для семьи, он, вероятно, найдёт способ первым назвать её некомпетентной.

— Если вас беспокоят формальности, — сказала она, — начните с полиции.

Роман тихо рассмеялся. Не громко, не обидно, почти снисходительно, как смеются взрослые над ребёнком, который слишком прямо понял правила игры.

— Уверен, мы решим всё внутри семьи.

— Я не часть вашей семьи.

— Пока нет, конечно.

Эта фраза была сказана легко, но Катя почувствовала, как Вадим резко повернул голову к брату. Не телом — телом он почти не мог, — но всем оставшимся ему движением, всем напряжением лица. Роман будто нарочно бросил в комнату что-то липкое, двусмысленное, унизительное, заставляя каждого понять его по-своему. Катя сжала край папки. Ей хотелось сказать, что она здесь не по своей воле, что её похитили, что она не имеет отношения к их семейным играм. Но каждое такое слово при Романе почему-то могло стать не освобождением, а новой ловушкой. Он слушал слишком внимательно.

— Достаточно, — сказал Вадим.

В его голосе не было громкости, но Роман всё-таки перестал улыбаться на долю секунды. Очень коротко, почти незаметно. И в эту долю Катя увидела не брата, не светского мужчину, не человека из новостей, а того, кто ненавидит лежащего перед ним Вадима не меньше, чем боится его. Боится не тела, конечно. Боится имени, воли, памяти, каких-то решений, которые Вадим ещё способен принимать. И это странное открытие сделало происходящее сложнее. До этой минуты Катя хотела видеть в Вадиме только похитителя. Теперь рядом с ним стоял человек, при котором даже похититель на кровати начал казаться не центром опасности, а её пленником.

Роман не стал спорить. Он сделал шаг к двери, но перед уходом снова посмотрел на Катю.

— Доктор Соколова, если вам понадобится помощь или вы почувствуете, что мой брат… переходит границы, вы можете обратиться ко мне. Вадим после аварии стал тяжёлым человеком.

— Я был тяжёлым человеком и до аварии, — сказал Вадим. — Не приписывай себе роль свидетеля моего падения.

Роман задержался на пороге. Улыбка вернулась, но теперь уже хуже скрывала раздражение.

— Как скажешь.

Он вышел, закрыв дверь почти бесшумно. Но тишина после него не стала легче. Она осталась в комнате, как остаётся запах духов после человека, который давно ушёл. Катя стояла неподвижно, чувствуя, что только что увидела кусок чужой войны, и этот кусок был слишком острым, чтобы делать вид, будто её это не касается. Тимур у окна смотрел на дверь с каменным лицом. Вадим лежал, отвернувшись немного в сторону, и по его профилю было невозможно понять, о чём он думает. Впрочем, Катя уже начала подозревать, что в этом доме лица вообще редко показывают то, что происходит внутри.

— Теперь вы понимаете, почему я не люблю родственников у постели больного? — спросила она, нарушая молчание.