Элеонора Максвелл – Заложница миллиардера. (страница 7)

Вадим перевёл на неё взгляд.

— Вы всё ещё считаете меня больным?

— Я считаю вас пациентом. Это не комплимент и не оправдание.

— А Романа?

— Пока считаю человеком, который слишком хорошо умеет выглядеть безопасным.

Вадим смотрел на неё несколько секунд, и впервые за всё время между ними возникло нечто, похожее на молчаливое согласие. Оно было не тёплым, не примиряющим, но в этой комнате даже короткое совпадение взглядов ощущалось как риск. Катя быстро отвела глаза к листам назначений, словно документы могли вернуть её в понятную профессиональную область, где болезнь отделена от семейной ненависти, препараты от интриг, тело от власти. Но Вадим, кажется, уже устал. Не физически даже — физическая усталость была его постоянной средой, как воздух. Он устал от того, что чужие люди снова увидели его в момент, когда брат вошёл без разрешения и напомнил, что запертое тело делает любую власть неполной.

— На сегодня достаточно, — сказал он.

Катя хотела возразить, потребовать документы немедленно, задать вопросы о Левине, о Романе, о том, кто ещё имеет доступ к его комнате и препаратам. Но в его голосе прозвучало не приказание, а закрывающаяся дверь. Он больше не был готов показывать ей ничего. Ни болезнь, ни ненависть, ни память. И это почему-то заставило её замолчать. Она сама была истощена, но не хотела признавать, что ноги дрожат от усталости, что в голове всё ещё держится тупая тяжесть после препарата, что страх за Никиту не ушёл после короткого звонка, а только стал частью крови.

Тимур подошёл к двери, ожидая её. Катя собрала папку, но Вадим остановил её взглядом.

— Это останется здесь.

— Мне нужны документы.

— Завтра получите копии.

— Я не доверяю копиям.

— Разумно. Но сейчас вы их всё равно не получите.

Катя положила папку обратно на столик медленно, почти демонстративно. Вадим наблюдал за этим с прежней холодной внимательностью, но теперь она уже видела за ней усталость. Он держал лицо так, как другие держат равновесие на краю. Любая слабость могла стать поводом для чужой власти, и он давно научился не давать повода. Возможно, это умение спасало его. Возможно, именно оно и превратило его в человека, который мог приказать похитить врача и назвать это доставкой.

Когда Катя вышла в коридор, дверь за ней закрылась не сразу. Она успела услышать, как Вадим резко выдохнул, будто только теперь позволил себе боль, которую удерживал при ней, при Романе, при Тимуре. Этот звук был коротким, почти незаметным, но он преследовал её, пока Тимур вёл её по коридору к гостевой комнате. В доме было тихо. Ночь за окнами казалась неподвижной. Старые портреты снова смотрели со стен, и Катя вдруг подумала, что в этом особняке каждый человек играет роль перед кем-то ещё: Вадим — перед семьёй, Роман — перед ней, Тимур — перед собственной совестью, Агата Павловна — перед страхом. А ей, возможно, отвели роль врача, который должен лечить тело, не замечая, что вокруг давно гниёт целая система.

Гостевая комната оказалась почти такой же безупречной, как всё здесь: высокая кровать, тяжёлые шторы, светлая ванная за приоткрытой дверью, графин с водой, запертое окно. На кресле уже лежала сменная одежда, слишком точно подобранная по размеру, и от этой предусмотрительности Кате стало дурно. Они знали её рост. Возможно, знали размер обуви, привычки, расписание смен, имя брата, слабые места. Она подошла к окну и проверила раму. Заперто. Не просто закрыто, а заперто ключом или встроенным механизмом. За стеклом темнел сад, мокрые ветви лип блестели под фонарями, и где-то вдали, за деревьями, угадывался пост охраны.

Тимур остался у двери.

— Вам принесут ужин, если захотите.

— Я не буду есть.

— Тогда чай.

Катя резко повернулась.

— Ничего. Только воду из закрытой бутылки.

Он кивнул так, будто ожидал именно этого. И снова эта спокойная, почти уважительная готовность учитывать её страх оказалась хуже грубости.

— Дверь будет заперта? — спросила она.

— Да.

— Спасибо за честность.

— Завтра утром вас проводят к Вадиму.

Она смотрела на него, пытаясь понять, есть ли смысл снова обвинять, спорить, требовать свободы. Но Тимур уже дал все ответы, которые мог или хотел дать. Он был частью системы, даже если где-то внутри ещё помнил, что система дурно пахнет. И Катя, вдруг чувствуя невыносимую усталость, только сказала:

— Он чудовище.

Тимур не ответил сразу. Его лицо оставалось неподвижным, но в глазах мелькнуло что-то такое, что могло быть воспоминанием.

— Иногда люди становятся такими, когда слишком долго остаются одни с болью.

— Это не оправдание.

— Я не сказал, что оправдание.

Он вышел и закрыл дверь. Замок щёлкнул мягко, почти деликатно, но от этого звук не стал менее окончательным. Катя осталась одна. Она стояла посреди комнаты, которая была слишком красивой для камеры и слишком запертой для спальни, и только теперь позволила себе обхватить плечи руками. Не плакать. Нет. Плакать она не могла, потому что слёзы в таком месте стали бы слишком дорогой роскошью. Она должна была думать. О Никите, о Вадиме, о странных назначениях, о Романе, о докторе Левине, которого ещё не видела, но уже не могла считать просто врачом. Но мысли распадались, и перед глазами почему-то снова возникало лицо Вадима в тот момент, когда он услышал, что опасность может быть внутри дома. Не лицо властного похитителя. Не лицо миллиардера из старых новостей. Лицо человека, который давно подозревал, что его медленно хоронят живым, и всё равно продолжал просыпаться в той же кровати.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.