Элеонора Максвелл – Заимка для строптивой (страница 4)

Он чиркнул спичкой, затянулся, выпуская струйку дыма в прохладный воздух.

– И от Ивана держись подальше. У него игры другие. Простые. И потому очень опасные.

Но держаться подальше не получалось. Иван, почуяв ее уязвимость, стал наступать активнее. Его «случайные» визиты участились. Он находил ее одну в сарае, в огороде, у речки, где она иногда пыталась умыться и постирать свои жалкие две смены белья.

– Опять загрустила, городская принцесса? – спрашивал он, перегораживая выход из сарая с кормами. – По своим покоям с хрустальными люстрами?

– Отстань, Иван.

– Не отстану. Ты мне нравишься. Сильная. Молчаливая. Настоящая. Не то что наши деревенские дуры, – он делал шаг вперед, и Мария отступала, пока спиной не упиралась в холодные бревенчатые стены. – Я тебе жизнь хорошую обеспечу. Дом новый поставлю. Не то что это развалюха. Все будет у тебя. Только будь моей.

– Я ничья не буду, – сквозь зубы произнесла она, сжиная кулаки. Ее тело напряглось, готовое дать отпор.

Он рассмеялся, низко, грудным смехом, и вдруг резко протянул руку, касаясь пальцем ее щеки. Она отшатнулась, как от удара.

– Будь твоя воля, ты бы отсюда сбежала уже. Да некуда. Река – не переплыть. Тайга – не пройти. Тут я – царь и бог. И тебе придется это принять. Лучше по-хорошему.

В тот день он ушел, оставив ее трястись от бессильной ярости и страха. Угрозы были не пустые. Она уже достаточно изучила расположение заимки, чтобы понимать: это остров. Остров в море тайги. Поселок, где школа и магазин, – в пятнадцати километрах вниз по реке. Дорог нет. Тропы – только охотничьи, и заблудиться в них проще простого. Лодки были у Николая и у Ивана. Уйти пешком по тайге – самоубийство. Она была в западне не менее надежной, чем любая тюрьма.

Отчаяние начало подкрадываться к ней, черное и липкое. По ночам она плакала, зарывшись лицом в жесткую подушку, чтобы никто не услышал. Ей снились теперь не вечеринки и не авария, а бесконечные коридоры из деревьев, в которых за каждым стволом пряталась насмешливая физиономия Ивана.

Спасение пришло откуда не ждали. От Миши. Мальчишка, словно чувствуя ее состояние, стал ее тенью. Он везде таскался за ней, болтал без умолку, заставляя ее хоть изредка улыбаться. Он показал ей свои «секретные места»: полянку с огромными муравейниками, старое дерево с дуплом, где жила белка, заброшенную избушку рыбака на другом берегу речушки.

– Это наш «штаб», – торжественно объявил он, втаскивая ее в темную, пропахшую рыбой и плесенью избушку. – Здесь можно прятаться. От мамы, когда поругаешься. От уроков. От всех.

Мария огляделась. Избушка была крошечной, с разваленными нарами и закопченным очагом. Но здесь было тихо и пахло свободой. Это было место, где не было Ивана.

– Спасибо, Миш, – сказала она искренне.

Он засмущался и сунул ей в руку теплый, гладкий камушек. – На счастье. Я его в прошлом году нашел, когда папа первую щуку поймал.

Еще одним открытием стал старый охотник Федор Данилыч. Он жил на самой окраине заимки, в избе, похожей на него самого: угловатой, молчаливой, полной скрытой силы. Ему было за семьдесят, но двигался он легко и бесшумно, как лесной зверь. Он редко появлялся среди людей, но иногда заходил к Николаю попить чаю и поговорить о делах, которых никто, кроме них, не понимал – о повадках соболя, о приметах на урожай кедровых шишек, о старых тропах.

Мария впервые столкнулась с ним лицом к лицу у реки. Она сидела на берегу, глядя на воду, и снова пыталась что-то вытянуть из пустоты в голове. Федор вышел из леса так тихо, что она вздрогнула, лишь когда его тень упала на нее.

– Не пугайся, девонька, – сказал он хрипловатым, но мягким голосом. – Свои.

Он присел рядом на корточки, достал трубку, раскурил, не торопясь.

– Тоска гложет?

Мария молча кивнула.

– Память – она как тайга. Кажется, все знаешь, а свернешь с тропы – и вот ты уже в буреломе, и не понять, где выход. А выход всегда есть. Надо только остановиться, сесть на пенек и слушать. Лес подскажет.

– Что он мне может подсказать? – с горькой усмешкой спросила Мария.

– Может. Например, что тот, кто громко топает и кричит о своей силе – самый слабый. Боится, что не услышат. А настоящая сила тихая. Как у старого кедра. Стоит, молчит, корнями за землю держится. Никакой ветер не свалить.

Он посмотрел на нее испытующе.

– Тебя Иван донимает.

Это было не вопрос.

– Да.

– У него в голове ветер гуляет. Пустота. И он хочет эту пустоту чем-то заполнить. Думает, ты – подходящая вещь. Но ты – не вещь. Чувствуется.

Он помолчал, выпуская колечки дыма.

– Тайга никому не принадлежит. И ты ей не принадлежишь. Ты в ней гость. А гостя либо уважают, либо просят уйти. Если гостю плохо – он ищет дорогу. Ищет проводника.

Он встал, отряхнул штаны.

– Я тут иногда по делам хожу. На ту сторону реки. И дальше. Дороги знаю. Старые. Людями забытые. – Он кивнул ей и так же бесшумно, как появился, скрылся в чаще.

Сердце Марии забилось чаще. Это был не прямой намек. Это была брошенная вскользь фраза. Но в ней был луч света. Проводник. Дороги. На ту сторону реки. Куда? Кто знал. Но это было «куда-то». Альтернатива безвыходности.

Эта встреча придала ей сил. Она перестала чувствовать себя абсолютно беспомощной. У нее появился потенциальный союзник. Молчаливый, загадочный, но очевидно несвязанный с Иваном и его планами.

Тем временем на заимке началась подготовка к важному событию – престольному празднику, дню святого, считавшегося покровителем этих мест. Ожидались гости из соседних, редких заимок. Готовились угощения, мыли и убирали дом. Ольга была в своей стихии, командовала всеми, включая обычно невозмутимого Николая.

– И тебе, Маня, нарядиться надо, – сказала она как-то вечером, разглядывая ее выцветшую кофту. – Негоже на людях в драных тряпках ходить.

Она принесла из своей комнаты платье. Простое, ситцевое, в мелкий цветочек, но чистое и отглаженное. Еще туфли на низком каблуке, явно тесные для Ольги, но впору Марии.

– Спасибо, – пробормотала Мария, тронутая до глубины души.

– Да ничего, – отмахнулась Ольга, но в глазах ее мелькнуло что-то теплое. – Ты у нас теперь своя. Как никак.

Иван, узнав о празднике, явился на следующий день с какой-то дикой энергией. Он притащил охапку дров, помог Николаю заколоть поросенка, чинил скамейки во дворе. Он ловил каждый взгляд Марии, и в его глазах горел какой-то решительный, торжествующий огонь. Он что-то задумал. Что-то, связанное с этим праздником. Она чувствовала это кожей.

Накануне праздника, когда сумерки уже сгущались, он нашел ее одну у колодца.

– Завтра, Маня, будет весело, – сказал он, прислонившись к срубу. – Музыка, гости, угощение. Вино, самогон… Девки будут плясать, парни – заигрывать. А я за тобой присмотрю.

– Мне присмотр не нужен.

– Нужен, – настаивал он. – Потому что завтра все увидят, чья ты есть на самом деле. И кто твой мужчина.

– Ты не мой мужчина.

– Завтра буду, – сказал он с такой ледяной уверенностью, что у Марии похолодело внутри. – После праздника все будет по-другому. Готовься.

Он ушел, оставив ее стоять у колодца с ведрами в окоченевших руках.

Вернувшись в дом, она увидела, как Ольга и Николай о чем-то тихо, но горячо спорят на кухне. Уловила обрывки фраз: «…нельзя допустить…», «…старые обычаи…», «…ей же хуже будет…». Николай что-то резко сказал, и Ольга замолчала, сердито хлопнув полотенцем о стол.

Мария прошла мимо, делая вид, что ничего не слышала. Она поднялась на свой сеновал, села на сено и обхватила колени руками. Тревога сжимала горло. Что за «старые обычаи»? Что Иван планирует сделать на празднике?

Она посмотрела на чугунный утюг, лежащий в углу. Потом на маленький, гладкий камушек от Миши, который она теперь носила в кармане. И вспомнила слова Федора Данилыча: «Настоящая сила тихая».

Она не знала, что готовит ей завтрашний день. Но она знала одно: она не станет легкой добычей. Что бы ни задумал Иван, она даст отпор. Она уже не была той растерянной, беспамятной девочкой, которая проснулась здесь три недели назад. Таежный ветер, тяжелый труд, страх и гнев закалили что-то внутри. Что-то твердое и острое, как лед.

За окном по-осеннему завывал ветер, раскачивая верхушки сосен. Где-то далеко, в миллиарде огней большого города, ее отец, Виктор Воронцов, в который раз просматривал снимки, сделанном длиннофокусным объективом, где его дочь таскала ведра с водой. Лицо ее было сосредоточенным, усталым, но не сломленным. Он сжал фотографию в кулаке.

«Держись, Машка, – прошептал он в темноту кабинета. – Держись. Я пока ничего не могу сделать. Но я найду способ. Найду».

А на заимке, в темноте сеновала, Мария Воронцова, она же Маня, заснула с камнем в кармане и с мыслью, что завтра будет битва. И она к ней готова.

Глава 4

Утро праздничного дня началось не с петухов, а со стука топора и запаха дыма от разведенных во дворе костров. Ольга подняла всех затемно. Марию ждала дойка коровы и гигантская гора картошки для чистки. Суета была непривычной, шумной, почти городской, но с деревенским, грубоватым размахом.

– Сегодня, Маня, ты не работница, а гостья, – огорошила ее Ольга, отбирая нож для картошки. – Но гостью тоже надо к людям подготовить. Иди, мойся в бане, хорошенько. Платье на кровати лежит. Волосы расчеши, ленточку вплети.