Элеонора Максвелл – Заимка для строптивой (страница 6)

– Это что? – спросила Мария.

– Оберег, – не улыбаясь, сказала Ольга. – От злых духов и наглых мужиков. Дед Николкин еще из города привез, когда тут дом ставили. Говорил, шуруп для совести. Если что… – она сунула ей холодный металл в руку, – Или спицы в руки бери. Вяжи что ли. А это держи это под рукой. Острый конец наружу.

Мария сжала в ладони тяжелый, неровный металл. Это было нелепо. Но в этом жесте Ольги была такая суровая, практичная забота, что на глаза навернулись слезы.

– Спасибо, тетя Оля.

– Да ладно, – Ольга снова отмахнулась. – Иди теперь, посиди у себя. Народ скоро разойдется. Я там еще покомандую.

Мария поднялась на сеновал. Шум с улицы доносился приглушенно. Она сидела в темноте, сжимая в одной руке теплый камушек от Миши, в другой – холодный «шуруп для совести». Страх еще сидел в ней, но его уже теснила решимость. Она не будет жертвой. Ольга дала ей оружие. Федор показал, что у нее есть защитники. Она не одна.

Тем временем во дворе Иван, мрачный как туча, допивал третью бутылку самогона с дружками. Первый порыв ярости прошел, сменившись холодной, расчетливой злобой.

– Не вышло, Вань, – хмыкнул один из них, Глеб. – Старик испортил.

– Ничего не испортил, – тихо ответил Иван. – Просто отсрочил. Публично брать – не выходит. Значит, нужно, чтобы она сама пришла. Или чтобы все думали, что сама пришла.

– Как это?

Иван усмехнулся, поставив пустую стопку на стол.

– Девка она гордая. Городская. Но одна тут. Тоскует. А что делает тоскующая девка? Ищет утешения. Особенно если в ее чай или в компот… немного расслабляющего добавить. Меду у нас своего много. А у моей покойной тетки снотворные таблетки от нервов остались. Сильные.

Глеб присвистнул:

– Рисково. Узнают…

– Кто узнает? – Иван посмотрел на него ледяными глазами. – Она сама, проснувшись на сеновале, не вспомнит ничего. А мы с тобой будем свидетелями, как она вела себя развязно, как сама меня к себе звала. Кто поверит потерявшей память городской шлюхе против своих, коренных? Николай? Он хоть и друг ее мифического «отца», но свою репутацию и покой в общине дороже чужой девки ценит. Ольга? Она смирится, коль скоро факт будет. По нашим законам, если девка ночь с парнем провела – она его. По доброй воле или нет – неважно. Главное – свидетели.

Он откинулся на спинку скамьи, довольный своим планом.

– Послезавтра, – сказал он. – Будет посиделка у костра, молодежь соберется. Пригласим и Маню. «Чтобы не скучала». Я подготовлю медовуху. Особую.

Праздник стихал. Гости разъезжались. Во дворе остались только кучка молодежи, не желавшей расходиться. Кто-то разжег костер, кто-то принес гитару. Воздух пах дымом, хвоей и предчувствием беды.

Мария, лежа на сеновале, смотрела на звезды в щель между крышами. Она слышала смех, голоса. И отчетливый, наглый смех Ивана. Он что-то замышлял. Она чувствовала это каждой клеточкой.

Она перевернулась на бок, зажав в кулаке «шуруп для совести». Острый конец колол ладонь. Боль была неприятной, но ясной. Напоминанием.

Она не знала конкретного плана. Но знала, что битва, о которой она думала прошлой ночью, не закончилась. Она только начиналась. И следующего сражения ей уже не избежать.

Шум во дворе не утихал, а лишь сменил характер. Разъехались семьи с детьми и старики, осталась молодежь – парни и девки, для которых праздник только начинался. Костер разгорелся ярче, гитара сменила гармонь, и песни стали тише, задушевнее, а потом и вовсе сменились шепотом и смехом.

Мария не могла уснуть. Она лежала, уставившись в темноту, и слушала. Сердце стучало в такт далекой гитаре. Каждую секунду она ждала, что скрипнут ступени, ведущие на сеновал. Что появится он. Но шаги раздавались внизу, слышались голоса, иногда чьи-то шаги поднимались по лестнице в дом, но к ней никто не приходил.

Под утро, когда костер догорел и голоса стихли, она наконец провалилась в тяжелый, беспокойный сон. И снова ей приснилась авария. Но на этот раз все было иначе. Она видела все от третьего лица. Свою машину, скользящую по мокрому асфальту. Встречный мотоцикл, который вдруг резко бросается прямо под ее колеса. И не один. Сзади, из темноты, выезжает еще один автомобиль, темный внедорожник. Из него выходят люди. Не спешат помогать. Сначала что-то фотографируют. Потом один из них подходит к ней, уже полубессознательной, и что-то сует ей в руку… маленькую фляжку? И говорит: «Держи, дура. Твоя теперь». А потом звук сирены…

Она проснулась с криком, зажатым в горле. Рассвет только брезжил, в сеновале было сыро и холодно. Сон был таким ясным, таким реальным… Это было не чувство вины. Это было чувство подставы. Ловушки.

Весь следующий день прошел в тягостном, выжидательном спокойствии. Гости разъехались, заимка вернулась к обычному ритму. Но что-то в воздухе изменилось. Иван не появлялся. Ольга была молчалива и озабочена. Николай ушел на целый день в тайгу – проведать дальние капканы, как сказал. Миша, не понимая взрослого напряжения, слонялся по двору, скучая без шумной компании.

Мария пыталась занять себя работой, но мысли возвращались к сну. А если это не сон? А если это обрывок памяти? Значит, ее подставили? Значит, она не виновата? Эта мысль была как глоток чистого воздуха после удушья. Но сразу же за ней приходила другая: а кто и зачем? И почему она тогда здесь, в этой глуши, под чужим именем?

Вечером, когда она кормила кур, к калитке подошел Глеб, один из приятелей Ивана. Парень был не злой, скорее ведомый, с простоватым лицом.

– Мань, привет. Мы тут завтра у Петра на заимке посиделку молодежную делаем. У костра. Песни, картошка печеная… Иван сказал, чтобы тебя позвать. А то ты все одна. Скучно же.

Мария насторожилась. «Иван сказал» – эти слова неприятно резанули слух.

– Я не знаю…

– Да чего там знать-то! Все свои. Девчонки наши тоже будут. Оля, Катька… – он назвал пару имен. – Приходи, ну пожалуйста. А то Иван обидится, если не придешь. Он ведь вчера из-за тебя скандал хотел устроить, а потом передумал. Говорит, нужно к гостье по-хорошему.

Угроза сквозила в этой наигранной простоте. Не придешь – будет хуже. Иван «обидится». Мария взглянула на дом. Ольга не выходила. Николай не вернулся. Она была одна.

– Хорошо, – сказала она, чувствуя, как в горле пересыхает. – Приду.

– Вот и славно! – Глеб ухмыльнулся. – После ужина приходи. Путь к Петькиной избе знаешь? Крайняя, у ручья.

– Знаю.

Он ушел, посвистывая. Мария стояла, сжимая пустое ведро. Ловушка захлопывалась. Она это ясно видела. Но отказ был бы сигналом к открытой атаке. Может, на людях, среди других девушек, он ничего не сможет сделать? Наивная надежда.

Перед ужином вернулся Николай. Он выглядел усталым и еще более замкнутым, чем обычно. За столом он молча ел, не глядя ни на кого. Потом, когда Ольга ушла выносить помои, а Миша убежал играть, он сказал, не поднимая глаз от тарелки:

– Слышал, Глеб приходил. Звал на посиделку.

– Да.

– Не ходи.

– Он сказал, Иван обидится.

Николай тяжело вздохнул.

– Обидится… Нам здесь жить, Маня. После того как ты уедешь. А они – соседи. На век.

В его словах не было предательства. Была горькая, беспомощная правда. Он защищал ее как мог, но он не мог вступить в войну со всей общиной из-за чужой, пусть и дорогой ему, девушки. Его долг был перед женой, сыном и своим домом.

– Я пойду, – тихо сказала Мария. – Иначе будет только хуже. Может, на людях…

– На людях он ничего не сделает, – перебил Николай. – Но люди разойдутся. А медовуха… у Феди медовуха знатная. Крепкая. От нее ноги отнимаются, а голова кружится. И язык развязывается.

Он посмотрел на нее наконец. В его глазах была тоска.

– Я завтра рано ухожу. На озеро, за рыбой. На два дня. Ольга с Мишкой… они не помогут. Не смогут.

Это было предупреждение. И прощание. Он умывал руки. Он сделал что мог. Теперь ее судьба была в ее собственных руках.

Ночью она не спала. Она развернула тряпицу с «шурупом для совести». Тяжелый, нелепый гвоздь. Ее «оружие». Она спустилась вниз, в темную, тихую избу, и нашла в прихожей кусок прочной бечевки. Потом, уже на сеновале, привязала гвоздь за шляпку, сделав подобие тяжелой, короткой кистени. Можно было обмотать веревку вокруг запястья и спрятать под рукав. Удар таким «маятником» мог оглушить или выбить зубы. Она потренировалась несколько раз, взмахивая импровизированным оружием. Оно было неуклюжим, но реальным.

Потом она надела ситцевое платье, оно было чистым, другого у нее не было, и самые плотные штаны. Барьер. Жалкий, но барьер. В карман положила камень от Миши. На удачу.

Она стояла у окна и смотрела на темную тайгу. Где-то там был Федор Данилыч.

Глава 5

Дорога к избе Пети казалась бесконечно длинной. Каждый шаг по утоптанной тропе отдавался гулким стуком в висках. Темнота была не абсолютной – небо, усыпанное невероятно яркими, не городскими звездами, давало достаточно света, чтобы различать очертания деревьев, черные силуэты построек. Впереди, за поворотом у ручья, светился оранжевый отблеск костра. Доносились голоса, смех, дребезжащие аккорды гитары.

Мария остановилась, сделала глубокий вдох. Воздух был холодным и чистым, с запахом дыма и прелой осенней листвы. Она поправила узел на запястье, спрятанный под рукавом. Тяжелый гвоздь висел, как холодный, неживой груз. Камень в кармане казался обжигающе теплым.