Элеонора Максвелл – Заимка для строптивой (страница 5)

Баня, истопленная Николаем еще с вечера, встретила ее густым, обжигающим паром и ароматом березового веника. Мылась она долго, с каким-то почти ритуальным тщанием, смывая с кожи не только грязь и запах скота, но и слои накопившейся усталости, страха, унижения. Горячая вода и березовый веник, которым она хлестала себя, будто выжигали изнутри слабость. Когда она вышла, завернувшись в простыню, кожа горела, а в голове была непривычная ясность.

Платье – то самое, ситцевое в цветочек – сидело на ней странно. Оно было просторным в плечах и узким в талии, подчеркивая то, что даже тяжелый труд не смог до конца скрыть: привлекательную фигуру. Она посмотрела на свое отражение в маленьком, затуманенном овальном зеркальце в сенях. Перед ней была незнакомка. Слегка загорелое лицо без косметики, влажные, темные волосы, собранные в простую косу, глаза – слишком большие и напряженные на этом лице. Ничего общего с той сияющей девушкой из сна. Это было лицо выжившей. И в этом было какое-то свое, жесткое достоинство.

К полудню на заимку начали съезжаться гости. Прибывали на лодках, кто-то – верхом на выносливых таежных лошадках, некоторые пешком по тропам. Двор заполнился людьми, грубым смехом, детским гомоном. Мужики, многие в телогрейках поверх вышитых рубахах, сразу обступили столы со снедью и самогонными бутылями. Бабы, разряженные в яркие платки и цветастые юбки, обнимались с Ольгой, громко переговаривались, тут же принимаясь резать хлеб и разливать щи.

Мария стояла в сторонке, чувствуя себя чучелом на выставке. На нее смотрели. Откровенно, с любопытством, иногда с усмешкой. Шептались.

– Это та самая, с памятью?

– Из города, слышь. Родителей похоронила.

– Ничего себе, штучка… Куда Николай такую подобрал?

– Да Иван-то наш уж носом ведет. Приглядел, видать.

Иван появился, когда праздник был в самом разгаре. Он пришел не один, а с двумя своими приятелями, такими же крупными, уверенными в себе парнями. Он был при полном «параде»: новая клетчатая рубаха, темные брюки, сапоги до блеска начищены. Волосы были мокрыми и зачесаны назад. Он сразу нашел ее взглядом, и его лицо расплылось в победной улыбке. Он что-то сказал своим товарищам, те захохотали, и он, не торопясь, направился к ней.

– Ну вот, – сказал он, останавливаясь так близко, что она почувствовала запах дешевого одеколона, смешанный с самогоном. – Красавица наша расцвела. И платьице новое. Небось, тетка Ольга одарила? Ничего, скоро свое будет. И получше.

– Оставь меня в покое, Иван, – тихо, но отчетливо сказала она. – Здесь люди.

– Именно что люди, – парировал он. – Они все скоро будут знать. И одобрят.

Он взял со стола две стопки, одну сунул ей в руку.

– Выпьем за знакомство. По-хорошему.

– Я не пью.

– Сегодня все пьют, – его голос зазвучал жестче. – Не упрямься. Не хочешь сама – помогу.

Он сделал движение, будто собираясь взять ее за подбородок, чтобы влить. В этот момент между ними возник Николай. Он был мрачен.

– Вань, отстань от девки. Не время сейчас.

– Дядя Коля, как раз время! – Иван не смутился, лишь налил себе стопку. – Праздник! Веселье! Да и пора уж всем понять, кто здесь кем дорожит.

Он выпил залпом, сверкнул глазами на Марию и отошел к своим приятелям. Николай вздохнул.

– Держись ближе к дому. К Ольге. Или к Мише.

Но держаться рядом с Ольгой не получалось – та металась между гостями и печью, красная от жара и суеты. Мария попыталась затеряться среди женщин, помогая раскладывать пироги, но везде натыкалась на оценивающие взгляды и вопросы, на которые не могла ответить. Она чувствовала себя зверем в клетке, которого выставили на потеху.

Потом заиграла гармонь и один из гостей запел. Звук был пронзительным, веселым и бесшабашным

Гармонь задала ритм, и атмосфера стала разгульной. Пьяные мужики пустились в пляс, женщины стали подпевать. Иван, выпивший изрядно, не спускал с Марии глаз. Он не плясал и не веселился, как другие. Он не отходил от стола со спиртным, пил много и быстро, не закусывая, но пьянел странно – не размашисто, а собранно, зло. Его глаза, покрасневшие, не отпускали Марию ни на секунду. Он что-то говорил своим дружкам, и те поглядывали на нее с наглым одобрением.

Гармонь вновь заиграла, и двор взорвался плясовой. Мужики, уже изрядно поддатые, пустились вприсядку, тяжело топая сапогами по утоптанной земле. Бабы захлопали в ладоши, запели частушки – визгливые, с двусмысленными намеками. Воздух гудел от смеха, криков и неуемного веселья.

Мария прижалась к косяку двери в избу, желая провалиться сквозь землю. Веселье вокруг было чужим, враждебным. Казалось, весь этот шумный люд сплотился против нее одной, незваной, чужеродной.

– Эй, народ! – вдруг гармонист, здоровый детина с бородой лопатой, снял перевязь и поднял руку. – Давайте, как в старину водилось! Парни нареченных на руки! Кто выше поднимет – тот жених серьезнее и любовь крепче!

Общий одобрительный гул прокатился по двору. Несколько парочек, уже приглянувшихся друг другу, со смехом и визгом пошли в круг. Парни с легкостью вздымали девушек, те краснели и смеялись.

Иван отставил стопку. Взгляд его нацелился на Марию, как стрела. Он медленно, расчищая себе путь плечами, пошел к ней.

– Ну, Маня, выходи. Покажем людям, кто тут самый сильный, – голос его гремел, перекрывая гармошку.

Люди затихли, с интересом наблюдая. Все знали о его притязаниях. Это было публичное заявление. Отказ был бы страшным оскорблением, которое по местным понятиям смывалось только кровью. Или позором для всей семьи Савельевых, приютивших ее.

Мария замерла. Сердце ушло в пятки. Она метнула взгляд на Николая. Тот уже вставал со скамьи, лицо его стало каменным.

– Ваня, – сказал Николай твердо, перекрывая расстояние. – Девка не местная. Обычаи наши не знает. Оставь.

– Тем паче научить надо! – Иван не сбавил шага. – Станет своей – узнает. А начнем с малого.

Он был уже в двух шагах. Его рука потянулась, чтобы схватить ее за талию. Мария инстинктивно отпрянула за косяк, в темноту сеней. Но он был быстрее. Его пальцы впились ей в бок сквозь тонкую ткань платья.

В этот момент с края двора раздался спокойный, хриплый голос:

– Сила – не в том, чтобы девку на руках поднять, Иван. Сила – чтобы зверя в тайге одолеть. Или хотя бы медведя, что у Пыхтинского озерца корову задрал.

Все обернулись. На краю толпы, прислонившись к столбу навеса, стоял Федор Данилыч. Он не был пьян. Курил свою вечную трубку, смотрел прямо на Ивана. В его словах не было вызова. Была констатация факта. Но этот факт – упоминание неудачи Ивана на охоте прошлой осенью – был ударом ниже пояса. По мужицким понятиям.

Иван замер. Рука его разжалась, отпустив Марию. Весь двор затаил дыхание. Оскорбить Федора Данилыча не посмел бы даже он – старый охотник пользовался непререкаемым уважением. Его слово здесь значило больше, чем у любого другого.

– Дело прошлое, – сквозь зубы процедил Иван.

– В тайге нет прошлого, – невозмутимо ответил Федор. – Все помнится. И зверь, и человек. Девку отпусти. Не ее тут место в этой игре.

Сказанное висело в воздухе. Иван тяжело дышал, его скулы ходили ходуном. Он посмотрел на Марию, потом на Федора, на молчавшего Николая, на столпившихся гостей. Он понял, что публичная победа ускользает. Но отступать совсем – означало потерять лицо.

– Ладно, – он сделал шаг назад, развел руки. – Старика уважу. Но это не конец, Федор Данилыч. И не начало. Это так… пауза.

Он повернулся, грубо оттолкнул одного из своих приятелей и направился обратно к столу со спиртным. Гармонист, поняв, что драмы не будет, снова завел плясовую. Напряжение медленно стало растекаться, но взгляды на Марию теперь были иными – не только любопытными, но и с оттенком уважения. За нее вступился сам Данилыч. Значит, она чего-то стоит.

Мария, все еще дрожа, выскользнула в избу. В горле стоял ком. Она прислонилась к теплой печке, закрыв глаза. Через несколько минут зашла Ольга, хлопая дверью.

– Ну и накаркала я себе праздник, – проворчала она, но в голосе не было злости. – Спасибо Федору. А то Иван совсем оборзел. – Она подошла к столу, налила из крынки квасу, отпила. – Ты что вся белая?

– Ничего, – прошептала Мария.

– То-то ничего, – Ольга поставила крынку. – Слушай сюда, девка. Иван теперь как раненый медведь. Обиду затаил. И на тебя, и на Федора, и на Николку моего. Он так не оставит. Упрямый как черт. И не чистый на руку, когда дело касается того, что он своим считает.

– Что мне делать? – спросила Мария, и в ее голосе прозвучала беспомощность, которую она уже почти забыла.

Ольга помолчала, глядя в темный угол избы.

– У нас здесь говорят: от медведя одно спасение – пуля или высокая сосна. Ты стрелять не умеешь. Остается сосна. То есть, подальше быть. Но уйти с заимки ты не можешь. Значит, нужно, чтобы он сам отступил. Испугался.

– Он ничего не боится.

– Все боятся, – возразила Ольга. – Только страх у каждого свой. Иван боится выглядеть слабаком. Боится, что над ним посмеются. Боится потерять то, что считает своим. Сегодня Федор его при всех щелкнул по носу. Это поможет, но ненадолго. Нужно, чтобы он понял, что ты – не его. Что ты ему не по зубам. И что добыча тебя принесет ему не славу, а насмешки.

Она подошла к комоду, порылась в ящике и достала что-то, завернутое в тряпицу. Развернула. Там лежал странный предмет: длинный, толстый гвоздь, но с резьбой, как у шурупа, и с массивной шляпкой.