Элеонора Максвелл – Заимка для строптивой (страница 3)
Вечером того же дня, когда Николай ушел проверять капканы на окраине заимки, а Ольга мылась в бане, к дому подошел Иван. Он постучал в кухонное окно, где Мария мыла посуду.
– Выходи. Не бойся, не укушу, – его голос звучал примирительно.
Она не хотела выходить, но что-то в его тоне заставило ее накинуть телогрейку и выйти на крыльцо.
– Чего тебе?
– Гляжу, ты тут скучаешь, – сказал он, доставая из кармана смятую пачку сигарет. – По своей красивой жизни. Хочу тебе показать кое-что. Может, поможет вспомнить, что не в золоте счастье.
Мария насторожилась. – Что?
– Пойдем, увидишь. Недалеко.
Она колебался. Идти с ним вглубь тайги в сумерках? Безумие.
– Боишься? – спросил он, и в его голосе снова зазвучала насмешка. – Зря. Я здесь каждый камень знаю. Да и съесть тебя не собираюсь. Пока что.
Последние два слова были сказаны так тихо, что она едва расслышала. Но это решило дело. Страх сменился гневом и вызовом. Она кивнула.
– Ладно. Но ненадолго.
Он повел ее не в лес, а к дальнему краю заимки, где у старой, покосившейся избушки стоял… автомобиль. Вернее, его остов. Старый «Москвич» ржаво-красного цвета, без колес, с разбитыми стеклами, медленно поглощаемый крапивой и иван-чаем.
– Вот, – сказал Иван, похлопав по проржавевшему капоту. – Машина. Когда-то дядя Мишка, он на материке теперь живет, на нем ездил. Потом бросил. Видишь, что с техникой происходит? Сгнила. Как и все городское. А тайга стоит. И мы в ней – тоже.
Мария подошла ближе. Она смотрела на ржавую рухлядь, и вдруг… что-то дрогнуло в глубине сознания. Не образ. Ощущение. Ощущение свободы, скорости, контроля. Руки на руле. Педаль газа под ногой. Ветер. И… резкая, парализующая тревога. Она схватилась за виски.
– Что? – мгновенно отреагировал Иван, подходя вплотную. – Вспомнила что-то?
– Нет, – выдохнула она. – Просто голова…
– Ладно, не напрягайся, – он неожиданно положил тяжелую руку ей на плечо. Рука была горячей, грубой. – Пойдем обратно. А то стемнеет.
Они шли назад молча. Рука его так и лежала на ее плече, властно, не позволяя отстраниться. У крыльца он наконец убрал ее.
– Спи спокойно, Маня. Помни, я рядом. Всегда рядом.
И снова этот взгляд. Прицельный, владеющий.
Ночью ей приснился не светский раут, а другая картина. Она за рулем. Дорога мокрая, блестит под фонарями. Она смеется, что-то кричит сидящему рядом человеку (лица не разобрать). Музыка гремит из динамиков. И вдруг – фары встречной машины, слепящие, прямо по курсу. Резкий поворот руля. Визг тормозов. Удар. Небольшой, но болезненный. И потом… чужие лица, наклоненные над ней. Голоса: «Жива… пьяная, смотри…». И все.
Она проснулась в холодном поту, с бешено колотящимся сердцем. В ушах звенела тишина сеновала.
Утром она не могла ни на кого смотреть. Чувство вины, беспомощности и страха съедало ее изнутри. Ольга, заметив ее бледность и отсутствующий взгляд, хмыкнула:
– Акклиматизация. У всех городских так. Пройдет.
Николай за завтраком молча протянул ей баночку с медом. – На, добавь в чай. Поможет.
Этот простой жест необъяснимо тронул ее. В его молчаливой заботе было больше тепла, чем в сотнях сладких слов из того прошлого, что она забыла.
После обеда Николай позвал ее.
– Пойдем, Маня. Поможешь в мастерской.
Его «мастерская» оказалась небольшой пристройкой к дому, заваленной инструментами, запчастями, шкурами. Здесь он чинил все, что ломалось на заимке. Он дал ей наждачную бумагу и показал, как зачищать старую деревянную ложку.
– Работа руками успокаивает ум, – сказал он, присаживаясь на табуретку и принимаясь за починку капкана. – Не нужно думать. Нужно чувствовать дерево.
Они работали молча. Стружка завивалась мягкими кольцами, запах свежей древесины смешивался с запахом машинного масла.
– Иван… – не выдержала наконец Мария. – Он часто здесь бывает?
Николай не поднял глаз от работы.
– Часто. Парень сильный. Хозяйственный. Но горячий. И в голове у него… старые порядки. Что баба – это имущество. Особенно если баба без роду, без племени, как ты тут у нас. – Он посмотрел на нее. – Ты ему приглянулась. Серьезно. Он решил, что ты – его шанс.
– Шанс? На что?
– На лучшую жизнь. Он думает, раз ты из города, да с такими манерами… хоть и память потеряла, ты не простая. Думает, если возьмет тебя в жены, может, родня твоя найдется да пригодится. Или просто ты ему как трофей. Самая красивая на заимке. Он такой. Все хочет самое лучшее себе забрать.
– А я не хочу, – твердо сказала Мария.
– Знаю, – вздохнул Николай. – Вижу. Но здесь, Маня, не город. Здесь свои законы. И если он решит, что ты его, и заручится поддержкой стариков… Ольге, например, его мать двоюродной сестрой приходится… будет тебе тяжело отказать. Особенно если… – он запнулся.
– Если что?
– Если он пустит в ход старые методы, – мрачно закончил Николай. – Будь осторожна. Не оставайся с ним одна вдали от дома. И… если что, кричи. Я услышу.
От этого разговора стало еще страшнее. Она жила не просто в глуши. Она жила в месте, где время текло по другим законам, где женщины все еще могли быть добычей, а сила и упрямство мужчины решали все.
Вечером, когда она уже поднималась на сеновал, ее окликнула Ольга.
– Маня, подожди.
Та стояла в дверях с охапкой чистого, грубого белья.
– На, постели себе свежее. И вот, – она сунула ей в руки тяжелый, обернутый тряпицей предмет.
Мария развернула. Это был увесистый чугунный утюг, старинный, с углями внутри.
– На сеновале мышей полно, да и ночью неспокойно может быть, – сказала Ольга, избегая ее взгляда. – Держи это рядом. На всякий случай.
И она быстро ушла, хлопнув дверью.
Мария стояла, держа в руках нелепый и грозный «аргумент». Ольга, суровая, неприветливая Ольга, проявила заботу. Предупредительную, суровую, но заботу. Значит, она тоже чувствовала исходящую от Ивана угрозу. Значит, она была не совсем на его стороне.
Эта мысль согрела немного. Она была не совсем одна.
Устроившись на своем сене, положив холодный чугун рядом, Мария смотрела в темноту. Из открытого окна доносились звуки ночной тайги: шелест, далекий вой, скрип деревьев. Она думала о сне с машиной. О чувстве вины. О взгляде Ивана. Она была в ловушке. В ловушке без памяти, в ловушке чужой жизни, в ловушке желаний чужого мужчины.
Но в ее груди, под грудью, в самой глубине, где-то под слоями усталости, страха и вины, начинал тлеть крошечный уголек. Уголек гнева. И упрямства. Она не знала, кем была. Но она начинала понимать, кем она не хотела быть – безвольной добычей, вещью, трофеем.
Она сжала ручку утюга. Холодный чугун отдавал ей свою тяжелую, немую силу.
«Нет, – подумала она в темноту. – Не получится у тебя, Иван. Что бы ты ни задумал».
Глава 3
Ощущение вины не отпускало. Оно стало ее тенью, холодным спутником, который будил ее по ночам и заставлял вздрагивать при любом неожиданном звуке, напоминающем удар. Мария стала еще тише, еще больше уходила в себя, но работала с каким-то отчаянным, почти мазохистским рвением. Она брала на себя самую тяжелую работу, пытаясь физической болью заглушить боль душевную. Руки ее, уже покрытые грубыми мозолями, теперь украсились свежими ссадинами и порезами. Она молча таскала бесконечные ведра с водой, переворачивала тяжелые пласты навоза на огороде, пилила и колола дрова, пока мышцы на руках не начинали дрожать от перенапряжения.
Ольга смотрела на это с сначала с одобрением, потом с подозрением, а потом и с легкой тревогой.
– Ты себя не жалеешь, девка, – как-то сказала она, забирая у Марии переполненное корыто с бельем. – Грех так. Работа – не волк, в лес не убежит.
– Мне надо, – коротко ответила Мария, вытирая пот со лба грязной рукой. И это была правда. Только в изнурении она находила подобие покоя.
Николай понимал больше. Он видел не только трудоголизм, но и боль в ее глазах. Однажды, когда она пыталась в одиночку сдвинуть заклинившую телегу, он молча подошел, взял за оглоблю, и вместе они поставили ее на место.
– Вину на себе носишь, – тихо сказал он, глядя не на нее, а куда-то в сторону леса. – За ту аварию.
Мария замерла, словно ее застали на месте преступления.
– Это читается, – продолжал он. – Как по книге. Но слушай старика. Если бы ты была пьяной стервой за рулем, которая насмерть сбила людей, тебя бы не сюда отправили. Тебя бы в тюрьму посадили. Или в дорогую клинику под замком. А не на моей заимке доить коров учили.
Она смотрела на него широко раскрытыми глазами, ловя каждое слово.
– В жизни все не так просто, как кажется сначала, – Николай вынул из кармана кисет, начал не спеша крутить цигарку. – Иногда человек становится пешкой в чужой игре. И ему внушают, что он король. Или, наоборот, преступник. Пока не разберешься – не кори себя. Память вернется – разберешься. А пока – живи. Просто живи. И смотри по сторонам.