Элеонора Максвелл – Тень орхидеи (страница 3)

Маркус повернулся. Его лицо в этом свете казалось высеченным из темного гранита. Тени лежали в глазницах, делая взгляд нечитаемым.

– Сними платье, – сказал он второе.

Ева замерла. Воздух уплотнился, стал вязким. Это была не просьба, не соблазнение. Это была инструкция. Проверка на послушание. На готовность пересечь первую, самую очевидную границу.

– Это необходимо для расследования? – спросила она, и ее голос прозвучал хрипло.

– Это необходимо для того, чтобы понять, с кем я имею дело, – ответил он, делая шаг вперед. Он не приближался угрожающе. Он просто сокращал дистанцию, как хирург подходит к операционному столу. – Ты пришла в мой мир, Ева. В мир, где одежда – это последняя маска. Сними ее. Покажи, что ты готова быть честной. Хотя бы в этом.

Его слова били точно в цель. Он апеллировал не к похоти, а к ее же собственному стремлению к истине, к «честности». Это была изощренная манипуляция. И она сработала.

Ева почувствовала, как пальцы холодеют. Она медленно, почти церемониально, провела рукой за спину, нащупала молнию. Шипение расстегивающейся молнии было оглушительно громким в тишине. Ткань платья, тяжелая и шелковистая, соскользнула с ее плеч, упала на пол кольцом у ее ног. Под ним было только черное кружевное белье, подобранное по легенде, и теперь ставшее вдруг невероятно уязвимым, слишком откровенным. Воздух коснулся обнаженной кожи, вызвав мурашки. Она не опускала глаз, глядя на него. Вызов. Вот я. Что дальше?

Маркус не спешил. Его взгляд медленно, детально, без тени восхищения, скользнул по ее фигуре. Он изучал ее, как карту. Задержался на шраме от аппендицита на правом боку, на едва заметной родинке под ключицей, на напряженных мышцах пресса, выдавленных внутренним напряжением.

– Хорошо, – сказал он наконец. – Теперь подойди сюда.

Она заставила ноги двигаться. Каждый шаг отдавался в висках. Она остановилась в двух шагах от него. Он пах теперь иначе – чистым потом, мужским кремом с ноткой сандала и… металлом. Всегда этим холодным металлом.

– Ты боишься, – констатировал он. – Сердцебиение учащенное, зрачки расширены, микротремор в кончиках пальцев. Но ты не отступаешь. Почему?

– Потому что я должна знать, кто ты, – выдохнула она. – Чтобы поймать его.

– Ложь, – мягко сказал он. – Ты здесь, потому что тебе интересно. Тебе интересно, на что это похоже. Когда контроль не у тебя. Когда решает кто-то другой. Признайся.

Она не ответила. Не могла. Потому что это была правда. Ужасная, стыдная, позорная правда.

Он поднял руку. На этот раз он прикоснулся. Его пальцы, сухие и горячие, легли ей на горло, чуть ниже линии челюсти. Не сжимая. Просто лежали там, ощущая пульсацию крови в сонной артерии. Это был жест одновременно интимный и угрожающий. Ева вздрогнула всем телом. Ее кожа под его пальцами вспыхнула.

– Вот твой пульс, – прошептал он. – Вот твоя жизнь. Я чувствую ее. Ты отдаешь ее мне на секунду. Добровольно.

Он провел пальцами вниз, по боковой поверхности шеи, к ключице. Касание было легким, как перо, но оставляло за собой след – не физический, а нервный, словно по коже пробежала полоска магния, вспыхнувшая ослепительным жаром. Ева зажмурилась. Ее сознание раздвоилось. Одна часть, профайлер, кричала: «Он устанавливает физический доминант! Это техника! Не поддавайся!». Другая часть, темная и молчаливая, просто ощущала. Ощущала вес его внимания. Ощущала жуткую, парадоксальную безопасность в том, что теперь не она должна принимать решения.

– Открой глаза, – приказал он. – Смотри.

Она открыла. Он смотрел не на ее тело, а в ее глаза. Его взгляд был бездонным.

– Прекрасно, – сказал он. – Страх смешан с желанием. Редкое сочетание. Опасное.

Его рука скользнула ниже, обхватив ее ребра ладонью. Большой палец лег под грудь, почти касаясь нижней линии бюстгальтера. Дыхание Евы перехватило. Все ее существо сфокусировалось на этой точке контакта. На давлении, которое было не болезненным, а утверждающим. Он владел этим кусочком ее плоти. И она позволяла.

– А теперь, – его голос стал еще тише, почти ласковым, – я покажу тебе разницу между насилием и договоренностью. Между тем, что делает «Садовник», и тем, что происходит здесь. Он берет, не спрашивая. Я спрашиваю.

Он наклонился так, что его губы оказались в миллиметре от ее уха. Его дыхание обожгло кожу.

– Ты хочешь, чтобы я поцеловал тебя здесь? – его губы едва коснулись места под ее ухом.

Ева вздрогнула. Вопрос повис в воздухе, требуя ответа. Не мысленного. Вслух. Это было унизительнее, чем само прикосновение. Признаться в желании.

Она молчала. Горло сжалось.

– Ответь, – его голос потерял ласковость. В нем появилась сталь. – Или я остановлюсь сейчас, и ты уйдешь. И мы забудем о сделке.

Угроза была реальной. Он давал ей выбор. Всегда выбор. И в этом была вся жестокость. Она должна была стать соавтором своего унижения.

– Да, – прошептала она. Звук был похож на стон.

Его губы прикоснулись к ее коже не там, где она ожидала. Они опустились ниже, к тому месту, где шея переходит в плечо. Прикосновение было твердым, влажным, животным. Он не целовал. Он кусал. Остро, резко, с таким расчетным давлением, чтобы вызвать боль, но не оставить синяка. Белый шквал боли и шока пронзил ее, вырвав из горла короткий, перехваченный звук. Но вместе с болью пришла волна тепла, ударившая в низ живота с такой силой, что у нее подкосились ноги. Он поддержал ее, его рука крепко обхватила ее за талию, прижимая к себе. Теперь она чувствовала все его тело: жесткое, напряженное, и жесткую выпуклость в брюках, упирающуюся ей в бедро.

– Видишь? – он прошептал прямо в ее кожу, не отпуская укуса. – Боль может открывать двери. Внутрь. Теперь ты открыта.

Он отпустил ее, отступил на шаг. На ее плече горело огненное кольцо. Она подняла дрожащую руку, коснулась укушенного места. Кожа была горячей, припухшей. След. Физическое доказательство того, что это случилось. Что она позволила.

– В следующий раз, – сказал он, его голос снова стал деловым, отстраненным, будто он комментировал погоду, – ты не зажмуришься. Ты будешь смотреть. На меня. На себя в зеркале. Ты будешь видеть, на что ты способна. А теперь оденься. Первый урок окончен.

Он повернулся и снова уставился в зеркало, спиной к ней, давая ей пространство и время на то, чтобы собрать осколки себя.

Ева, двигаясь как автомат, подняла платье, надела его. Дрожащие пальцы с трудом справились с молнией. Боль в плече пульсировала с каждым ударом сердца, напоминая. Ты хотела этого. Ты сказала «да».

Она была унижена. Возбуждена до дрожи. Напугана до глубины души. И жива так, как не чувствовала себя годами.

– Когда я приду снова? – спросила она, и ее голос все еще звучал чужим.

– Я пришлю тебе сообщение, – он не оборачивался. – И, Ева? Проверь свой служебный почтовый ящик завтра утром. Там будет первая порция данных. Я выполняю свою часть сделки.

Он выполнил. Он дал ей боль, унижение и доступ. И она заплатила за это кусочком своего контроля.

Она не сказала больше ничего. Просто открыла тяжелую дверь и вышла на лестницу. Шум клуба снизу накатил на нее, как волна. Он казался теперь фальшивым, бутафорским. Настоящее было там, за ее спиной, в комнате с зеркалом и человеком, который знал, как открывать двери внутрь.

Спускаясь, она поймала свое отражение в полированной стали перил. Глаза были огромными, темными. На плече, там, где вырез платья, виднелось красное пятно. Метка.

Она вышла на улицу. Ночной воздух был холодным и не приносил облегчения. Он лишь заставлял след от его зубов гореть ярче.

Первый акт окончен. Она внедрилась. И была разоблачена. И нашла не то, что искала. Она нашла в себе «Тень орхидеи» – ту часть, что тянулась к темноте, к контролю, к боли. И эта тень теперь имела форму и вкус. Форму Маркуса Вейла. Вкус крови на губах от закушенной щеки, чтобы не застонать тогда, от боли и позора.

Дверь в ванную открылась без стука. В отражении в зеркале Ева увидела её – Ирину. Платиновый блонд, белое платье, пустые глаза. Она стояла сзади, не двигаясь, просто смотрела.

– Вам нужна помощь? – голос Ирины был монотонным, как у аудиогида.

Ева резко обернулась, инстинктивно прикрывая рукой след от укуса на плече, который пылал под тонкой тканью блузки.

– Нет. Я справлюсь.

– Он вас отметил, – констатировала Ирина, её взгляд скользнул по руке Евы. – Это хорошо. Значит, вы ему интересны.

– А тебе-то что? – в голосе Евы прозвучала усталая раздражённость. Она не хотела этого разговора. Не с этой куклой.

Ирина сделала шаг вперёд. Её движения были плавными, неестественными, как у манекена на колёсиках.

– Мне – ничего. Я просто хочу, чтобы вы понимали, во что играете. Есть те, кого он отмечает. И есть те, кого он собирает.

– Собирает?

– Как орхидеи. В оранжерее. Чтобы смотреть. Чтобы они были всегда под рукой. Пока не надоедят.

Ева почувствовала холодок под ложечкой. Она вспомнила женщин с пустыми глазами, следовавших за Маркусом.

– И ты одна из таких? Орхидея?

Ирина почти улыбнулась. Это было жуткое движение лицевых мышц.

– Я была. Семь лет. А до меня была Катя. Хотите её увидеть?

Это был не вопрос. Это было предложение, от которого невозможно отказаться. Любопытство, тёмное и осторожное, пересилило усталость. Ева кивнула.

Ирина вывела её не через главный зал, а по служебной лестнице на третий этаж, в часть здания, которая не значилась на планах. Коридор здесь был стерильно-белым, пахло антисептиком. Они остановились у двери со смотровым окошком.