Элеонора Максвелл – Козырная дама. (страница 4)

К полудню тревога стала плотнее. Алиса пыталась читать, потом открыла ноутбук, проверила письма, ответила на одно сообщение по работе, но смысл текста ускользал. Она ловила себя на том, что слушает лифт в подъезде, приглушённые голоса на лестнице, шум машин под окнами. Где-то внизу хлопнула дверь, и сердце её болезненно ударило, хотя она тут же разозлилась на себя за эту слабость. Отец был не мальчиком, которого можно потерять в толпе. Он сам выбирал исчезать. Сам выбирал людей, рядом с которыми нормальный человек стал бы осторожнее. Сам выбирал карты, долги, риск, а потом возвращался к ней с лицом человека, которого надо пожалеть, потому что он и так наказан жизнью.

Она стояла у окна, когда в дверь позвонили.

Звонок был коротким и уверенным, не похожим на торопливый нажим курьера или нетерпение соседа. Алиса обернулась, и первое, что почувствовала, было не ожидание отца, а ледяное понимание: Виктор так не звонил бы. Он всегда шарил ключом в замке, иногда ронял что-нибудь в коридоре, иногда, если был пьян или слишком подавлен, мог несколько секунд стоять за дверью, будто собираясь с силами войти в собственную жизнь. Человек за дверью не собирался с силами. Он просто ждал, и в этом ожидании было достаточно власти, чтобы квартира вдруг показалась меньше.

Алиса подошла к двери не сразу. Сначала посмотрела в глазок и увидела мужчину, которого не знала, но почему-то сразу поняла, что он не из тех, кого можно заставить уйти простым молчанием. Он стоял спокойно, чуть отступив от двери, как будто не хотел приближаться больше необходимого. Тёмный костюм, белая рубашка без галстука, лицо, на котором трудно было угадать возраст с первого взгляда: не юное, но не старое, слишком собранное, чтобы казаться открытым. Он не смотрел в глазок, не поправлял рукава, не проявлял нетерпения. Рядом, чуть дальше, в тени площадки стояли ещё двое мужчин. Они держались так, что не требовалось объяснять, зачем они пришли.

Алиса открыла дверь на цепочку.

— Алиса Ветрова? — спросил незнакомец.

Голос у него был низкий, ровный, без грубости и без той подчеркнутой любезности, которая часто оказывается хуже грубости. Он произнёс её имя так, будто оно уже давно было ему известно, и от этого Алиса почувствовала холодную злость. Она не любила, когда чужие люди входили в её жизнь через отцовские долги и сразу говорили с ней так, словно имеют право на ясность, которой сам Виктор никогда ей не давал.

— Кто вы?

Мужчина выдержал короткую паузу. Не театральную, не рассчитанную на эффект, а скорее необходимую ему самому, чтобы выбрать форму правды, которую можно произнести у чужой двери.

— Максим Рейнер.

Имя ничего не сказало ей сразу, но по тому, как один из стоявших позади мужчин чуть изменил позу, Алиса поняла: это имя должно было что-то значить. Она сильнее сжала край двери и впервые за утро почувствовала не расплывчатую тревогу, а ясную опасность. Максим Рейнер не был похож на человека, который пришёл просить. Он не был похож и на обычного коллектора, тех она уже видела: нервных, наглых, пахнущих дешёвым кофе и угрозами, которые они сами произносили с удовольствием. Этот мужчина был из другого мира, и именно поэтому его появление рядом с их временной квартирой выглядело страшнее.

— Мне нужно поговорить с вами о Викторе Ветрове, — сказал он.

Алиса не открыла дверь шире.

— Тогда говорите через дверь.

Она ожидала раздражения, но он не раздражался. Это почему-то задело её сильнее, чем если бы он начал давить. Спокойствие Максима Рейнера было не равнодушием и не вежливостью. Оно казалось привычкой человека, который давно научился не тратить лишних движений даже тогда, когда решает чужую судьбу.

— Ваш отец прошлой ночью участвовал в закрытой игре, — произнёс он. — И проиграл.

Алиса закрыла глаза на секунду. Не от удивления. Удивление закончилось в её жизни раньше, чем ей исполнилось двадцать. Она слишком хорошо знала эту фразу, её внутреннюю форму, её последствия. «Проиграл» могло означать любую новую беду: ещё один долг, ещё один залог, ещё одну просьбу потерпеть, ещё один кусок будущего, отрезанный от её жизни и брошенный на стол перед людьми, которым не было дела до того, как она будет потом собирать обломки. Но на этот раз в голосе незнакомца было нечто такое, что не позволяло принять случившееся как обычное падение Виктора.

— Сколько? — спросила она.

Максим не ответил сразу. Его взгляд скользнул по цепочке, по её руке, по лицу, но в нём не было той оценивающей наглости, к которой Алиса давно приготовилась. Он смотрел внимательно, почти тяжело, словно видел перед собой не случайную дочь должника, а человека, которому сейчас придётся причинить боль.

— Он проиграл не только деньги.

Сначала смысл этих слов не дошёл до неё. Сознание отказалось принимать форму фразы, потому что она была слишком нелепой, слишком грязной, слишком невозможной для обычного дневного света в обычной квартире, где на кухне остывал кофе и на стуле висел её кардиган. Алиса смотрела на Максима и чувствовала, как внутри поднимается медленная волна отвращения. Не страха ещё, нет. Страх придёт позже. Первой пришла злость, чистая и острая, потому что она вдруг поняла: что бы ни сделал отец, эти люди пришли говорить о ней так, как говорили о его собственности.

— Где он? — спросила она.

— Жив.

— Я спросила, где он.

Максим слегка опустил взгляд, и эта маленькая задержка сказала ей больше, чем ответ. Отец не пришёл сам. Не позвонил. Не предупредил. Он снова оставил её встречать последствия одной, как будто она была сильнее его не по характеру, а по обязанности. Алиса почувствовала, как прежняя боль, знакомая до унижения, вдруг стала такой сильной, что захотелось ударить ладонью по двери, закричать, рассмеяться в лицо этому спокойному мужчине. Но она не сделала ничего. Гордость удержала её ровнее, чем выдержка.

— Ваш отец поставил вас в игре, — сказал Максим.

В комнате за спиной Алисы будто исчез воздух. Она смотрела на него через узкую щель двери, и в первую секунду не могла даже возмутиться, потому что услышанное не помещалось в реальность. Поставил вас. Эти слова не были криком, угрозой или пошлой шуткой. Они были произнесены ровно, и именно эта ровность делала их чудовищными. Если бы Максим улыбнулся, если бы позволил себе хоть тень торжества, она могла бы захлопнуть дверь и подумать, что перед ней сумасшедший. Но он не улыбался.

Алиса медленно сняла дверь с цепочки и распахнула её шире. Не потому, что поверила ему или согласилась слушать, а потому что унижение оказалось настолько большим, что прятаться за щелью стало невозможно. Она стояла перед ним в простом домашнем платье, с собранными небрежно волосами, без макияжа, и вдруг почувствовала не уязвимость, а холодную, почти болезненную ясность. Если отец действительно произнёс её имя за карточным столом, то стыд должен был принадлежать не ей. Ни одна частица этого позора не была её.

— Повторите, — сказала она.

В лице Максима впервые мелькнуло что-то похожее на нежелание. Но он повторил, потому что, вероятно, привык доводить неприятное до конца.

— Виктор Ветров назвал вас своей последней ставкой. И проиграл.

Алиса резко усмехнулась, хотя смеха в ней не было.

— Людей нельзя проигрывать.

— Нельзя.

Ответ прозвучал слишком быстро и слишком твёрдо. Она ожидала другого. Ожидала, что он начнёт говорить о долгах, обязательствах, условиях, о том, что её отец сам согласился, что теперь поздно спорить. Но Максим сказал «нельзя» так, будто был с ней согласен, и это на миг сбило её сильнее самой новости.

— Тогда что вы здесь делаете?

Он не отвёл взгляда.

— Забираю вас с собой.

Вот теперь страх пришёл. Не громкий, не заметный снаружи, а внутренний, ледяной, мгновенно собравший все мысли в одну точку. Алиса посмотрела за его плечо, на двух мужчин в коридоре. Они не двигались, но их неподвижность была достаточно выразительной. Она поняла, что если попытается закрыть дверь, её, возможно, не станут ломать сразу. Максим не выглядел человеком, который любит грубые сцены. Но эта сдержанность не обещала безопасности. Она только говорила, что всё уже решено на другом уровне, там, куда её никто не приглашал.

— Вы сошли с ума, — произнесла она тихо.

— Возможно, вам будет легче думать так.

— Мне не нужно, чтобы вы решали, как мне будет легче.

Он принял это без видимой реакции. И снова его спокойствие задело её почти физически. Алиса хотела увидеть в нём хищника, простого и понятного, человека, который наслаждается властью. Но перед ней стоял не тот, кто пришёл наслаждаться. Он был жёстким, закрытым, опасным, однако в нём не было дешёвого торжества. От этого всё становилось хуже. Если чудовище не выглядит чудовищем, его труднее ненавидеть просто. Но Алиса не собиралась облегчать ему задачу.

Она отступила на шаг в квартиру, не приглашая его войти. Максим всё равно не переступил порог без её движения, и эта странная вежливость показалась ей почти издевательской. После слов о том, что её «забирают», любые остатки этикета выглядели грязной игрой, лакированной поверхностью над насилием. Алиса вдруг подумала об отце: как он сидел за столом, как произносил её имя, как, возможно, пытался убедить себя, что это не всерьёз. Она знала его слишком хорошо. Он наверняка нашёл оправдание ещё до того, как предал её окончательно. Виктор всегда умел сделать себя жертвой даже в момент, когда ранил другого.