Элеонора Максвелл – Козырная дама. (страница 6)

Перед тем как сесть в машину, она обернулась к окнам квартиры. Никакого особенного чувства прощания не возникло. Это был не дом, а остановка после очередного падения Виктора. И всё же там оставалась её последняя ночь до правды, последняя чашка кофе, последний звонок отцу, на который он не ответил. Алиса поняла, что ненавидит его сейчас так сильно, что эта ненависть почти не отличима от боли. Он не просто проиграл её. Он позволил чужому человеку прийти и сказать ей об этом.

Максим открыл перед ней дверь машины. Жест был безупречно вежливым, и Алиса остановилась рядом с ним.

— Не делайте так, — сказала она.

Он посмотрел на неё вопросительно.

— Не изображайте благородство. Оно вам не идёт.

Если бы она хотела вывести его из себя, ей бы это не удалось. Максим лишь чуть наклонил голову, принимая удар без ответа. Но на этот раз Алиса не почувствовала удовлетворения. Ей хотелось, чтобы он оказался проще, грубее, понятнее. Ей хотелось ненавидеть его без сомнений. Вместо этого он стоял перед ней человеком, который принёс катастрофу и почему-то не радовался ей.

Она села в машину сама. Дверь закрылась мягко, отрезая звуки улицы. Через несколько секунд Максим занял место рядом, и автомобиль тронулся. Алиса не спрашивала, куда они едут. Она уже знала, что ответ будет неполным. За окном медленно проходил город: витрины, балконы, светлые стены, люди за столиками кафе. Всё казалось слишком ярким, почти оскорбительно живым. Её увозили не в темноте, не тайно, не под покровом ночи, а среди белого дня, когда мир особенно убедительно делает вид, что ничего страшного не происходит.

Максим не пытался говорить. Это молчание было первым, что Алиса почти оценила, хотя не призналась бы в этом даже себе. Любые слова сейчас были бы лишними. Утешение стало бы оскорблением, объяснения — попыткой купить её спокойствие, угрозы — признанием слабости. Он выбрал молчание, и в этом молчании она слышала не пустоту, а отложенную правду, к которой её не собирались подпускать.

Дорога к гавани заняла меньше времени, чем ей хотелось. Когда машина свернула к причалам, Алиса увидела яхты, стоящие вдоль воды, и в груди у неё что-то сжалось. Они сияли белыми бортами, блестели стеклом и металлом, казались воплощением красивой жизни, которую показывают на обложках журналов. Но Алиса смотрела на них иначе. Для неё это были не символы свободы, а плавучие крепости, слишком дорогие для того, чтобы в них верили в обычные человеческие права. У одной из дальних яхт стояли люди в форме, на корме играли солнечные блики, и название, написанное изящными буквами, сначала расплылось перед глазами, а потом стало ясным.

«Козырная дама».

Алиса остановилась на причале. Ветер с моря коснулся лица, принёс запах соли и дорогого топлива, и на миг ей захотелось сделать то, что сделала бы героиня плохого фильма: броситься бежать, закричать, привлечь внимание прохожих. Но вокруг были люди Максима, а где-то за пределами гавани могли быть люди похуже. Она уже не была уверена, что берег означает спасение. Это было самым страшным открытием дня.

— Алиса, — произнёс Максим.

Она повернулась к нему медленно. Ей не понравилось, как он произнёс её имя: без фамильярности, без нажима, но так, будто имя уже стало частью его ответственности. Она не хотела принадлежать даже чужой ответственности.

— Я не ваша, — сказала она.

Максим долго смотрел на неё, и в его лице снова мелькнуло то самое выражение, которое она не успела разгадать в квартире. Возможно, сожаление. Возможно, усталость. Возможно, просто тень от солнца.

— Нет, — ответил он наконец. — Не моя.

Но он всё равно протянул руку в сторону трапа, показывая путь на яхту. И Алиса поняла: слова ничего не меняют. Он мог признавать, что людей нельзя выигрывать, мог говорить, что она не его, мог не прикасаться к ней и не повышать голос, но именно он сейчас стоял между ней и прежней жизнью. Именно он был победителем той партии. Именно за ним оставалось право решать, когда она увидит отца, куда поедет, кому сможет позвонить и сколько правды ей позволят узнать.

Она поднялась на трап без его помощи. Каждый шаг давался ей с усилием, но со стороны этого не было видно. Алиса шла прямо, с высоко поднятой головой, и чувствовала, как внутри ярость становится чем-то более прочным, чем первая вспышка. Её могли увезти. Могли поставить перед фактом. Могли окружить роскошью, охраной, молчанием. Но они ошибались, если думали, что тем самым сделали её частью своего мира.

На палубе она остановилась и оглянулась на берег. Машины двигались вдоль набережной, люди продолжали свои разговоры, солнце ложилось на воду так красиво, что эта красота казалась почти бесчеловечной. Алиса сжала ремень сумки и впервые за этот день ясно сформулировала то, что станет для неё единственной опорой: она не стала ставкой в тот миг, когда отец произнёс её имя. Ставкой её считали они. А значит, именно они однажды узнают, как опасно ошибаться в женщине, которую приняли за выигрыш.

Глава 3. Яхта «Козырная дама»

С трапа яхта казалась не судном, а отдельным миром, слишком гладким и сияющим, чтобы иметь отношение к живым людям. Белый борт под солнцем слепил глаза, стеклянные поверхности отражали гавань с такой безупречной холодностью, будто не принимали в себя ничего случайного, а полированная сталь поручней была похожа на застывшую линию чужой воли. Алиса поднялась на палубу без помощи Максима, хотя чувствовала его рядом и знала, что он заметил этот её отказ. Ей было важно удержать хотя бы эту мелочь: собственный шаг, собственную равновесную походку, собственную руку, не вложенную в его ладонь. Всё остальное за последние часы оказалось у неё отнято или поставлено под сомнение — дом, отец, право понимать, что происходит, даже простая уверенность в том, что человек не может быть предметом чужой сделки. Поэтому сейчас она держалась за любые признаки самостоятельности с той яростной внутренней сосредоточенностью, с какой тонущий держится не за спасение, а за доказательство, что ещё не ушёл под воду.

Палуба встретила её тишиной, слишком продуманной, чтобы быть естественной. На яхте работали люди, но они не суетились, не переговаривались громко, не рассматривали Алису открыто, хотя, конечно, все уже знали о её появлении. Их взгляды скользили вежливо и быстро, как у персонала дорогих отелей, где гостю позволяют чувствовать себя невидимым только потому, что за ним наблюдают профессионально. Мужчина в светлой форме принял у Максима короткое распоряжение, женщина с собранными волосами задержалась у лестницы, ожидая знака, и всё это происходило без лишних слов, без объяснений, без участия Алисы. Её не спрашивали, хочет ли она войти. Не спрашивали, нужен ли ей отдых, вода, время. Её присутствие уже было включено в чей-то порядок, словно для неё заранее освободили место не в пространстве, а в системе, которая умела поглощать людей тихо, почти элегантно.

Она остановилась на несколько секунд у борта и посмотрела на гавань. Берег был совсем рядом, до него можно было, казалось, докричаться, добежать, доплыть, если бы тело не знало, что между видимой близостью и настоящей свободой лежит не расстояние, а власть. На набережной двигались люди, ослепительно обычные в своей неосведомлённости: кто-то фотографировал яхты, кто-то нёс пакеты из бутика, кто-то лениво ждал такси, не подозревая, что в нескольких десятках метров от них женщина стоит на палубе и пытается понять, в какой момент её жизнь перестала принадлежать ей. Алиса почувствовала почти болезненное желание позвать кого-нибудь из этих случайных прохожих, но тут же представила, как это будет выглядеть: хорошо одетая взрослая женщина на роскошной яхте кричит, что её увезли из-за карточного долга отца. Мир редко верит в абсурд, даже когда абсурд говорит правду.

Максим не торопил её. Он стоял чуть позади, не приближаясь, и это снова раздражало её больше, чем грубое принуждение. Ей хотелось, чтобы он проявил своё право открыто, приказал, схватил за локоть, сказал что-нибудь непоправимо жестокое, потому что тогда её ненависть обрела бы удобную форму. Но он лишь ждал, словно давал ей эти несколько секунд у борта по собственному выбору, и от этого сама возможность смотреть на берег становилась похожей на разрешение. Алиса резко отвернулась от воды. Она не позволит ему превратить даже паузу в милость.

— Я покажу вашу каюту, — сказал Максим.

В его голосе не было ни мягкости, ни холода в чистом виде. Он говорил ровно, и эта ровность уже начинала казаться частью его оружия. Алиса не ответила. Она пошла за ним, не потому что признала его право вести, а потому что хотела увидеть всё: коридоры, двери, лестницы, лица, замки, повороты. Если эта яхта должна была стать клеткой, она обязана была изучить прутья. В детстве отец учил её смотреть на карты не по отдельности, а на всю раскладку сразу, и теперь, с отвратительной иронией, именно этот навык становился ей нужен. Она не имела сил изменить происходящее прямо сейчас, но могла запоминать, а память иногда бывает первым видом сопротивления.

Внутри яхта оказалась ещё более неправдоподобной, чем снаружи. Узкие переходы не напоминали тесные корабельные коридоры из фильмов; здесь всё было устроено так, чтобы даже море за стенами казалось не стихией, а частью дорогого интерьера. Мягкое освещение не било в глаза, дерево тёплого оттенка блестело спокойно и глубоко, на стенах висели картины без подписей, слишком дорогие, чтобы объяснять себя случайному взгляду. Под ногами не было слышно шагов, и Алисе от этого становилось не по себе: пространство будто гасило любое движение, заранее лишая человека возможности оставить след. Она провела пальцами по гладкой панели рядом с дверью и почувствовала не красоту, а цену. Всё здесь стоило больше, чем последние годы её жизни с отцом, и всё это, вместо того чтобы поражать, вызывало в ней глухое отвращение. Роскошь, когда она принадлежит свободному человеку, может казаться праздником. Роскошь, в которую тебя привозят против воли, становится изощрённой формой насмешки.