Элеонора Максвелл – Козырная дама. (страница 5)

— Я никуда с вами не поеду, — сказала она.

Максим посмотрел на неё так, будто этот ответ был ожидаемым и даже необходимым.

— Поедете.

В этом не было угрозы голосом. Он просто констатировал факт, и от этой уверенности Алиса ощутила такую ярость, что на секунду всё вокруг стало особенно ясным: его тёмные глаза, линия скул, дорогая ткань пиджака, собственные пальцы, побелевшие от напряжения. Она вдруг увидела, как абсурдно выглядит эта сцена со стороны. Мужчина из мира частных яхт и закрытых клубов стоит у двери съёмной квартиры и говорит взрослой женщине, что она должна уехать с ним, потому что её отец проиграл её в карты. Такого не должно было существовать. Но оно существовало, и именно поэтому ей нельзя было показывать слабость.

— Вы можете передать моему отцу, — произнесла она медленно, — что если он жив, пусть сам придёт и посмотрит мне в глаза.

— Он не придёт.

Эти три слова ударили сильнее, чем вся предыдущая жестокость. Не потому, что Алиса не догадывалась. Она догадывалась с самого начала. Но услышать это от чужого человека оказалось почти невыносимо. Отец не придёт. Он снова исчезнет в тени собственного позора, оставив её объясняться с теми, кому продал часть своей души. Алиса почувствовала, как внутри что-то надломилось, но эта трещина не сделала её мягче. Напротив, она стала холоднее.

Она развернулась и пошла в комнату. Не убегая, не суетясь, не захлопывая перед ним дверь. Максим остался у порога, и только через несколько секунд Алиса услышала, как он вошёл. Его шаги были негромкими, но квартира тут же изменилась от его присутствия. Она почувствовала это спиной: чужая власть вошла в её бедное временное пространство и не нуждалась в разрешении, потому что за ней стояли деньги, люди, ночные договорённости и отцовская слабость. Алиса подошла к столу, взяла телефон и набрала номер полиции. Максим не бросился к ней, не вырвал аппарат из рук. Он просто сказал:

— Вы можете позвонить. Вам ответят. Вы расскажете правду. А потом вам придётся назвать имя отца, место игры, людей, которых вы не знаете, и объяснить, почему через час после вашего заявления вас начнут искать те, кому закон мешает меньше, чем вам кажется.

Алиса замерла с телефоном в руке. Она ненавидела его в этот момент за каждое слово, потому что в них слишком много походило на правду. Не на всю правду, не на честную правду, но на ту её часть, которую невозможно было отбросить одним жестом. Она знала мир отцовских долгов достаточно, чтобы понимать: некоторые люди не пугают заранее. Они приходят, когда человек уже решил, что спасён.

— Вы меня запугиваете.

— Да.

Его прямота снова сбила её. Он не стал притворяться, что говорит исключительно ради её блага. Не стал смягчать происходящее красивыми словами. И всё же от этого не становился лучше. Человек, который честно признаёт принуждение, не перестаёт принуждать.

— И считаете, что это даёт вам право?

— Нет.

— Тогда почему?

Вопрос сорвался почти против её воли. Алиса не хотела спрашивать. Вопросы создают пространство для ответов, а ответы иногда размывают ненависть, делают её менее удобной, менее чистой. Но она уже спросила, и Максим услышал не только слова, но и то, что стояло за ними: отчаянную попытку понять, в какой именно кошмар она попала.

Он прошёл к окну и остановился так, чтобы не приближаться к ней. Снаружи на улице было обычное дневное движение: кто-то говорил по телефону, хлопнула дверца машины, по тротуару прошла женщина с сумкой. Мир не остановился оттого, что Алису Ветрову собирались увезти по условиям грязной карточной игры. Это показалось ей особенно жестоким. Катастрофы редко меняют освещение. Они происходят при том же солнце, среди тех же звуков, и только человек внутри них перестаёт совпадать с обычным днём.

— Потому что, если вы останетесь здесь, за вами придут другие, — сказал Максим. — И они не станут разговаривать у двери.

Алиса смотрела на него и не могла решить, что страшнее: то, что он лжёт, или то, что нет. Она знала, что должна сопротивляться, должна позвонить, закричать, выбежать на лестницу, привлечь соседей. Но в коридоре были его люди. За пределами квартиры мог быть кто угодно. А отец, единственный человек, который должен был стоять между ней и этим безумием, исчез, потому что не выдержал последствий собственного поступка. Алиса вдруг почувствовала себя не маленькой и беспомощной, а бесконечно одинокой взрослой женщиной, которой никто не придёт объяснять правила, потому что её уже поставили в игру без согласия.

Она положила телефон на стол.

— Я хочу увидеть отца.

— Позже.

— Сейчас.

— Сейчас нельзя.

— Нельзя? — Алиса почти спокойно повторила это слово, и в её голосе появилась та ледяная ясность, которая пугала даже её саму. — Вы пришли в мой дом, сообщили, что мой отец проиграл меня за карточным столом, а теперь говорите мне, что мне нельзя увидеть его?

Максим молчал. Впервые его молчание показалось не равнодушием, а усилием. Но Алиса не собиралась разбираться в оттенках его лица. Она хотела причинить ему словами хотя бы часть того унижения, которое он принёс ей в дом.

— Вы все одинаковые, — сказала она. — Просто одни проигрывают людей, а другие делают вид, что вынуждены их забирать.

Эта фраза попала в него. Не сильно, не явно, но Алиса увидела, как на мгновение изменился его взгляд. Если бы она была спокойнее, то заметила бы в нём не злость, а что-то более тяжёлое. Но сейчас ей было важно другое: он не камень. Его можно ранить. А значит, он не имеет права быть выше её боли.

Максим достал из внутреннего кармана небольшой конверт и положил на стол. Алиса не коснулась его.

— Документы, — сказал он. — Ваш паспорт у вас?

— Это допрос?

— Это необходимость.

— Для кого?

— Для вас.

Она усмехнулась, но не ответила. Паспорт лежал в ящике комода, и мысль о нём вдруг стала мучительно конкретной. Паспорт означал движение. Границу. Отъезд. Чужую яхту, чужие правила, невозможность проснуться завтра и решить, что всё это было кошмаром. Алиса подошла к комоду и открыла ящик не потому, что сдалась, а потому что уже начала думать. Если её действительно увезут, ей понадобятся документы. Деньги. Телефон. Любая мелочь, которая может стать возможностью. Сопротивление не всегда выглядит как крик. Иногда оно начинается с того, что человек перестаёт тратить силы на невозможное и начинает запоминать.

Максим наблюдал за ней молча. Она чувствовала его взгляд и ненавидела за это тоже. Ей казалось, что он оценивает не её красоту, а степень опасности, которую она может представлять. Возможно, это было даже лучше. Пусть видит. Пусть понимает, что не забирает испуганную девочку, которая будет плакать в углу дорогой каюты. Алиса Ветрова умела терпеть, но терпение не было покорностью. Она слишком долго жила рядом с человеком, который каждый раз просил поверить ему ещё раз, и выучила цену словам. Теперь она будет смотреть на поступки.

Собиралась она недолго. Несколько вещей в небольшую сумку, зарядное устройство, документы, тёплая кофта, блокнот, который она взяла почти случайно, хотя потом именно эта случайность показалась ей правильной. Она не стала брать фотографии. Не стала искать украшения матери, потому что их давно не было. На секунду задержалась только у полки, где стояла старая колода карт в потрёпанной коробке. Отец когда-то учил её фокусам этой колодой, и Алиса, не понимая зачем, взяла одну карту сверху. Это оказалась дама пик. Она посмотрела на неё, почувствовала почти физическое отвращение и хотела бросить обратно, но вместо этого сунула карту в карман сумки. Не как память. Как напоминание о том, что именно должно быть уничтожено внутри неё — привычка верить человеку, который называет предательство шансом.

Когда она вышла в прихожую, Максим уже стоял у двери. Один из его людей забрал её сумку, но Алиса резко удержала ручку.

— Я сама.

Мужчина посмотрел на Максима. Тот едва заметно кивнул, и сумку отпустили. Алису разозлило даже это: будто её право нести собственные вещи зависело от его молчаливого разрешения. Она перекинула ремень через плечо и вышла на лестничную площадку первой, чтобы хотя бы в этом движении не чувствовать себя ведомой.

Лифт спускался медленно. В зеркальной стенке Алиса увидела себя рядом с Максимом: она в простом платье и лёгком плаще, слишком бледная, но с прямой спиной; он — тёмный, собранный, чужой, стоящий на расстоянии, которое можно было принять за уважение, если забыть, зачем он пришёл. Она смотрела не на него, а на отражение своих глаз. В них уже не было утренней неопределённой тревоги. Было нечто другое, более жёсткое. Мир, в котором отец мог поставить её за карточным столом, не заслуживал её доверия. И мужчина рядом, каким бы спокойным он ни был, тоже не заслуживал.

У подъезда стояла машина с затемнёнными стёклами. Соседка с третьего этажа как раз возвращалась из магазина и скользнула по ним любопытным взглядом, но ничего не спросила. Алиса вдруг почти позавидовала этой женщине, её пакету с хлебом, её обычному дневному маршруту, её праву подняться к себе и закрыть дверь изнутри. Ещё вчера Алиса считала свою жизнь тесной, усталой, испорченной отцовскими долгами. Сегодня эта жизнь уже казалась чем-то, что у неё отнимают, и потому даже её бедность приобрела цену.