Элеонора Максвелл – Козырная дама. (страница 3)

Когда на стол легла последняя карта, Виктор уже знал, что проиграл. Он понял это по лицам раньше, чем разум сложил комбинации. Кравец не улыбнулся, но его глаза потемнели от удовольствия. Рейнер оставался неподвижен. Виктор попытался вдохнуть, но воздух не прошёл глубоко, застрял где-то под рёбрами. Всё вокруг стало слишком чётким: зелёное сукно, край карты, тонкая золотая полоска на запястье крупье, капля влаги на стенке бокала. В такие секунды реальность не расплывается, как пишут в дешёвых романах. Напротив, она становится беспощадно ясной, потому что уже не оставляет места надежде.

Кравец потянулся к банку, но Максим остановил его одним словом.

— Нет.

Это было сказано негромко, почти спокойно, но рука Кравца замерла. За столом никто не пошевелился. Виктор поднял голову, не понимая, что происходит. Максим открыл свои карты. Несколько секунд смысл комбинации не доходил до Виктора, потому что он уже принял поражение и не ожидал нового поворота. Потом он понял: Рейнер выиграл. Не он, не Кравец. Рейнер. Человек, который всю ночь казался чужим самой сути этой грязной игры, оказался победителем последней ставки.

Кравец смотрел на Максима без улыбки. В его лице впервые появилась тень настоящего раздражения, быстро скрытая, но всё же заметная. Между ними снова протянулось то безмолвное напряжение, которого Виктор не понимал. Он должен был испытать облегчение оттого, что Алиса досталась не Кравцу, но слово «досталась» было таким чудовищным, что облегчение тут же превратилось в тошноту. Его дочь всё равно была произнесена за столом как вещь. Его дочь всё равно стала частью чужой партии. И сделал это он.

Максим собрал выигрыш не сразу. Он посмотрел на Виктора, и в этом взгляде не было торжества. Если бы Рейнер усмехнулся, если бы сказал что-нибудь о победе, Виктору, возможно, стало бы легче ненавидеть его. Но Максим молчал, и это молчание было тяжелее любого оскорбления. Оно не позволяло спрятаться за образ злодея, не позволяло сказать себе, что всё случилось только потому, что вокруг сидели чудовища. Нет, одно чудовище Виктор прекрасно знал. Оно сидело внутри него самого и только что назвало имя дочери в качестве последней ставки.

— Вы понимаете, что сделали? — спросил Максим.

Вопрос прозвучал тихо, но Виктор почувствовал, как от него поднимается холод по спине. Он хотел ответить резко, хотел сказать, что всё исправит, что это только игра, что никто не имеет права. Но ни одна из этих фраз не выдерживала веса случившегося. Он понимал. Именно поэтому не мог говорить.

Кравец поднялся первым. Его движение вернуло комнате прежнюю вежливую форму, но теперь эта форма казалась тонкой оболочкой над чем-то гнилым. Он застегнул пиджак, посмотрел на Рейнера и произнёс почти любезно:

— Надеюсь, вы знаете, что выигрыши такого рода создают обязательства.

Максим не ответил сразу. Он тоже поднялся, и только тогда Виктор вдруг увидел, насколько он выше и собраннее всех за столом. Не физически даже, а внутренне. В нём не было пьянящей радости победителя, только усталое, жёсткое решение, уже принятое где-то глубоко.

— Я всегда знаю цену тому, что забираю, — сказал он.

Для всех остальных это могло прозвучать как фраза владельца, как холодное подтверждение права победителя. Для Виктора она прозвучала иначе, но он не смог бы объяснить почему. В этих словах было что-то слишком мрачное для торжества и слишком личное для простой сделки. Однако ему уже не хватало сил разбираться в оттенках. Он сидел неподвижно, пока люди вокруг расходились, пока крупье убирал карты, пока кто-то подписывал бумаги, которые не должны были существовать, и кто-то у двери тихо получал распоряжения. Ночь продолжалась, но Виктор чувствовал себя человеком, пережившим собственную смерть и почему-то оставленным смотреть на последствия.

Когда он наконец вышел из салона, предрассветный воздух ударил в лицо влажной прохладой. Над побережьем ещё не поднялось солнце, но темнота уже начала светлеть по краям. Внизу, у гавани, мерцали огни яхт, и одна из них — большая, белая, безупречная — стояла чуть дальше остальных, словно отдельный остров чужой власти. Виктор не знал ещё её названия, но скоро узнает. Он стоял на каменных ступенях особняка, держась за перила, и впервые за много лет не мог придумать себе оправдания, достаточно убедительного, чтобы продолжать дышать легче.

В кармане его пиджака завибрировал телефон. На экране высветилось имя Алисы.

Виктор смотрел на него долго, пока звонок не оборвался. Потом экран погас, и в этом тёмном стекле он увидел своё лицо — постаревшее, серое, чужое. Он не перезвонил. Не потому, что не хотел услышать её голос. Наоборот, именно поэтому. Если бы Алиса сейчас спросила, где он, если бы в её голосе прозвучала обычная сдержанная усталость, если бы она сказала ему вернуться домой, он, возможно, впервые в жизни не смог бы солгать.

За его спиной закрылась дверь клуба. Где-то внутри продолжали говорить люди, для которых эта ночь была лишь ещё одной партией, пусть и необычной. Для Виктора же она стала концом всего, что ещё можно было назвать отцовством. Он проиграл не деньги и не последнюю возможность выбраться из долгов. Он проиграл право смотреть дочери в глаза, не опуская своих.

И там, внизу, среди холодного блеска гавани, ждала яхта, на которую вскоре приведут Алису Ветрову — женщину, чьё имя этой ночью превратили в ставку, но чью судьбу ещё никто за этим столом по-настоящему не знал.

Глава 2. Победитель забирает приз

Алиса Ветрова проснулась поздно, хотя почти не спала. Ночь оставила в комнате тяжёлый привкус тревоги, тот самый, который не имеет ясной причины и потому мучает сильнее обычного страха. За окном было светло, тонкие занавески пропускали рассеянное утреннее сияние, и где-то далеко, за крышами и узкими улицами прибрежного города, угадывалось море, спокойное, равнодушное, слишком красивое для того, чтобы рядом с ним могла существовать такая усталость. Алиса лежала несколько минут неподвижно, не открывая глаз окончательно, и прислушивалась к квартире. В ней не было отца. Это отсутствие давно стало привычным, но сегодня оно ощущалось иначе, не как пустота после очередной ночной прогулки или сомнительной встречи, а как след от чего-то уже случившегося, непоправимого и чужого, хотя пока ещё не названного.

Она поднялась не сразу. Сначала посмотрела на телефон, где не было ни пропущенного звонка от Виктора, ни сообщения, ни даже короткого лживого «всё нормально», которым он иногда пытался закрыть дыру между ними. Вчера вечером он сказал, что едет на встречу по работе, и Алиса почти не спорила. Она только посмотрела на него, слишком хорошо зная этот тон — бодрый, чуть торопливый, с неестественной лёгкостью человека, который надеется проскользнуть мимо вопросов. Раньше она задавала их. Раньше требовала подробностей, ловила противоречия, ждала, что однажды отец устанет врать и скажет правду хотя бы из уважения к её усталости. Теперь она чаще молчала, потому что каждый новый ответ лишь подтверждал старую болезнь: Виктор Ветров жил так, словно где-то впереди его ждёт счастливый поворот, а все люди вокруг обязаны потерпеть до этой минуты.

Квартира, которую они снимали последние месяцы, была слишком аккуратной для настоящего дома. Алиса не любила её именно за эту временность: светлые стены без памяти, мебель без характера, посуда, купленная наспех, чемодан в углу, который так и не был разобран до конца. Их прежняя жизнь исчезала слоями, и каждый новый слой был дешевле, суше, беднее прежнего. Сначала ушли вещи, которые можно было назвать лишними. Потом те, к которым были привязаны воспоминания. Потом сама возможность делать вид, что это временные трудности. Отец умел объяснять каждую потерю отдельно, почти убедительно, но Алиса давно видела общую картину: неудачи не преследовали его, он сам шаг за шагом шёл им навстречу, и всякий раз называл это шансом.

Она сварила кофе и не стала завтракать. На столе лежала вчерашняя газета, которую отец принёс не для чтения, а чтобы выглядеть человеком с обычными утренними привычками. Рядом — его зажигалка, тонкая, дорогая, нелепо сохранившаяся среди исчезнувшей роскоши. Алиса взяла её в руки, повертела и положила обратно. Ей стало неприятно от того, что эта маленькая вещь пережила почти всё: проданную квартиру, закрытые счета, драгоценности матери, которые Виктор когда-то клялся не трогать. Иногда ей казалось, что отец цепляется не за жизнь, а за остатки образа, в котором когда-то был обаятельным, уверенным, любимым. Он не хотел становиться лучше. Он хотел снова выглядеть выигравшим.

Телефон молчал. Алиса набрала его номер один раз, потом второй. На третьем звонке услышала сухой голос автоответчика и положила трубку, не оставив сообщения. Она знала, что если начнёт говорить, голос выдаст больше, чем ей хотелось бы: не только злость, но и страх, не только презрение, но и ту старую, почти детскую надежду, что отец всё-таки вернётся, виновато улыбнётся, скажет что-нибудь нелепое, а потом впервые за долгое время не попросит у неё ни денег, ни доверия. Алиса ненавидела эту надежду за живучесть. Она считала себя взрослой, достаточно трезвой, достаточно гордой, чтобы больше не ждать от Виктора чудес, но внутри всё равно оставалось место, которое каждый раз вздрагивало при звуке шагов за дверью.