Элеонора Максвелл – Козырная дама. (страница 2)

Крупье начал собирать карты, но Виктор вдруг накрыл ладонью край стола. Движение было почти незаметным, однако за столом сразу стало тише. Он почувствовал, как несколько взглядов остановились на его руке. Эта тишина наполнила его странной решимостью. В голове вспыхнула мысль, безумная и отвратительная, но вместе с тем удивительно ясная: ему нужно не уйти, а продолжить. Нужно найти ставку, которая заставит этих людей снова принять его в игру. Не из уважения — уважение он потерял, — а из интереса. У него ещё оставалось имя. Оставалась кровь. Оставалось то, что нельзя было положить на стол, но можно было произнести, если человек уже достаточно низко упал, чтобы не слышать собственного сердца.

Кравец смотрел на него почти ласково.

— У вас больше нет покрытия, — сказал он негромко. — Если, конечно, вы не скрывали от нас что-то особенно ценное.

Виктор понял, что это не случайная фраза. Она была брошена точно, как крючок в мутную воду. Возможно, Кравец давно ждал этого момента. Возможно, всё вокруг было подстроено так, чтобы привести его сюда, к последней черте, где человек уже не различает, что предлагает сам, а что ему незаметно вложили в рот. Виктор хотел промолчать. Правда хотел. Он даже почувствовал, как тело пытается подняться, как колени напряглись под столом, как внутри возник слабый, почти забытый инстинкт отца, который должен был встать и уйти, пока ещё не поздно. Но рядом с этим инстинктом жила другая сила — старая, голодная, унизительная. Она шептала, что один выигрыш всё изменит, что после него он выкупит все расписки, исчезнет с Алисой из этого круга, попросит у неё прощения не пустыми словами, а спасённой жизнью. Ему нужно было только получить шанс.

Максим Рейнер впервые за долгое время чуть заметно изменил позу. Он не сказал ничего, но его взгляд стал острее. Виктор ощутил это мгновенно, как ощущают перемену давления перед бурей. Рейнер будто понял, куда движется мысль за столом, раньше самого Виктора. И в этом понимании не было одобрения.

— Я могу поставить то, что дороже денег, — произнёс Виктор.

Голос его оказался ниже, чем он ожидал. Он не дрогнул, и это почему-то показалось ему победой. Никто не переспросил сразу. Несколько секунд фраза висела над столом, принимая форму, становясь реальностью, к которой ещё можно было не прикоснуться. Виктор слышал собственное дыхание и почему-то думал, что если сейчас кто-нибудь рассмеётся, если назовёт его сумасшедшим, если остановит эту мерзость чужим презрением, то он, может быть, будет спасён. Но никто не смеялся. Кравец только медленно поставил бокал на стол.

— Что именно? — спросил он.

Виктор посмотрел на свои пустые руки. Внутри него что-то отчаянно отступило, но он уже шёл следом за произнесённой фразой, как человек, который падает и всё ещё пытается придать падению вид прыжка. Он сказал себе, что это лишь формальность, лишь способ продолжить игру, лишь временное безумие, которое он тут же исправит выигрышем. Он сказал себе, что никто не посмеет тронуть Алису по-настоящему, что подобные ставки существуют только в тёмных разговорах богатых подонков, но не в реальности. Он сказал себе всё, что должен был сказать человек, готовящийся совершить предательство и всё ещё желающий выглядеть перед собой жертвой обстоятельств.

— Моя дочь, — сказал Виктор.

На этот раз тишина стала иной. Не удивлённой и не возмущённой, а плотной, оценивающей. Слова упали на стол, и ни один из сидящих за ним не сделал вида, что не понял. Юридически такая ставка была ничем, пустотой, грязным звуком, который должен был вызвать немедленное отвращение. Но в этой комнате давно существовали свои законы, и именно они, невидимые и холодные, вдруг сомкнулись вокруг имени Алисы. Виктор почувствовал, как его бросило в жар. Он хотел добавить, что это не всерьёз, что он говорит о праве переговоров, о поручительстве, о каком-то ином залоге, но любое уточнение только сделало бы сказанное ещё грязнее. Поэтому он промолчал.

Максим Рейнер медленно положил карты рубашкой вниз. Этот жест не был резким, но в нём появилась такая окончательность, что Виктор впервые за ночь испугался по-настоящему. Не Кравца, не долгов, не будущего, а самого себя, потому что понял: назад уже почти невозможно. Кравец, напротив, выглядел спокойным, даже довольным, будто не услышал ничего невероятного. Для него человеческое имя, произнесённое как ставка, не было шоком. Оно было возможностью.

— Алиса Ветрова, — произнёс он, словно пробуя имя на вкус. — Насколько я понимаю, она совершеннолетняя. Красивая. Умная. Непокорная, если верить тому, что о ней говорят.

Виктор вздрогнул. Ему стало мерзко от того, что Кравец знает о ней. Мерзко и страшно, потому что это означало: имя дочери было не случайно вытащено из темноты этой ночью. Оно уже давно существовало где-то в чужих разговорах, в чужих расчетах, в чужом ожидании. Он вдруг понял, что, возможно, его привели к этой ставке медленно и точно, как ведут ослабевшего зверя к расставленной сети. Но вместо того чтобы вскочить, опрокинуть стол, ударить Кравца, закричать, он сидел неподвижно. Потому что даже понимание собственной ловушки не уничтожало жажду последнего шанса.

— Она не имеет отношения к моим долгам, — сказал он, и в этих словах прозвучало жалкое эхо отцовства, слишком позднее, чтобы что-то изменить.

Кравец едва заметно улыбнулся.

— Тогда не ставьте её.

Эта простая фраза должна была спасти его. Она оставляла выход, пусть унизительный, но настоящий. Виктор мог встать. Мог сказать, что сошёл с ума на минуту. Мог принять поражение и, возможно, хотя бы в одном поступке остаться отцом. Он даже увидел этот путь перед собой, но он показался ему таким узким, таким бедным, таким окончательным, что Виктор испугался его сильнее безумия. Если уйти сейчас, всё будет кончено. Если сыграть — оставался шанс. И зависимость, похожая на молитву, снова произнесла внутри него: всего одна раздача.

Максим молчал. Его молчание стало почти физическим препятствием, но Виктор не умел читать такие предупреждения. Он видел только человека, который может принять ставку или отказаться от неё, и в тайной, жалкой глубине надеялся, что именно Рейнер откажется, тем самым сняв с него ответственность. Но Максим не отказался сразу. Он смотрел не на Виктора, а на Кравца, и в этом взгляде впервые появилась жёсткость, не имеющая отношения к игре. Между ними прошла безмолвная линия, которую Виктор почувствовал, но не понял.

— Условия должны быть ясными, — сказал Рейнер.

Кравец медленно повернул к нему голову. В комнате будто стало меньше воздуха. Виктору показалось, что остальные игроки исчезли, отступили в полумрак, оставив за столом только этих двоих и его самого — жалкого посредника собственной беды. Он не понял, почему Максим вступил именно сейчас. Не понял, спасает он Алису или, наоборот, делает ставку реальной. Но было поздно требовать ясности от мира, в котором он сам всё запутал.

Условия не произносились громко. Они обрастали полунамёками, осторожными фразами, взглядами на человека у двери, который, кажется, не был ни официантом, ни охранником в обычном смысле. Речь шла не о законном владении, конечно. Никто не был настолько глуп, чтобы называть преступление преступлением там, где стены могли иметь уши. Говорили о долгах Виктора, о его обязательствах, о необходимости личного присутствия Алисы на яхте победителя до окончательного урегулирования вопросов. Говорили так, будто обсуждали перемещение ценного предмета, который требует деликатного обращения. Виктор слушал и всё больше бледнел, потому что каждая вежливая формулировка делала происходящее страшнее. Грубость, возможно, дала бы ему повод возмутиться. Вежливость лишала его даже этой роскоши.

Последняя раздача началась почти буднично. Крупье раздал карты с той же безупречной точностью, с какой делал это всю ночь. Ничто не дрогнуло в его лице, когда на стол была поставлена судьба живой женщины. Виктор взял карты и на мгновение почувствовал странный подъём, знакомый до боли. Вот она, минута. Вот тот самый просвет, ради которого он терпел всё. Рука оказалась сильной, достаточно сильной, чтобы сердце ударило чаще. Он заставил себя не смотреть на Рейнера, не смотреть на Кравца, не думать об Алисе. Сейчас существовали только карты, вероятность, чужие ставки и его способность выдержать лицо до конца.

Но лицо уже не принадлежало ему полностью. Внутри, под тонким слоем возбуждения, шевелился ужас. Он вспоминал, как Алиса в последний раз смотрела на него у двери, когда он обещал, что едет на встречу по работе. Она ничего не сказала, только задержала взгляд чуть дольше обычного, и в этом молчании было всё, чего он боялся: недоверие, усталость и последняя просьба не лгать хотя бы сегодня. Он солгал. Теперь эта ложь сидела рядом с ним за столом, невидимая, но живая, и смотрела его глазами на карты.

Ставки росли. Кравец играл мягко, как человек, уверенный в своей власти над ситуацией. Рейнер — ровно, почти бесстрастно, но Виктор видел, что между ними идёт отдельная борьба, смысл которой ускользает от него. В какой-то момент ему показалось, что Максим намеренно держится в игре не ради выигрыша, а ради того, чтобы не дать выиграть Кравцу. Мысль была нелепой. Почему Рейнеру должно быть дело до Алисы? Почему человек такого круга вдруг стал бы защищать дочь проигравшегося шулера от другого хищника? Виктор отогнал это предположение, потому что оно делало его собственный поступок ещё более отвратительным. Проще было верить, что все они одинаковы.