Элеонора Максвелл – Козырная дама. (страница 15)

Он стоял у стола, просматривая какие-то бумаги, и поднял глаза не сразу после её входа. Алиса заметила эту паузу и поняла, что она намеренная. Он давал ей возможность войти самой, не встречая её взглядом у порога, не обозначая сразу преимущество. Это могло быть уважением. Могло быть расчётом. Она всё меньше доверяла любым однозначным толкованиям.

— Вы хотели меня видеть, — сказала она.

Максим положил бумаги на стол. Он выглядел так же собранно, как всегда, но сегодня в этой собранности была усталость, которую невозможно было полностью скрыть. Тень под глазами, чуть более жёсткая линия рта, медленное движение руки, когда он отодвигал папку. Алиса заметила всё это с раздражением, потому что не хотела замечать. Усталость врага не должна иметь значения. Но сознание фиксировало детали независимо от её желания, как вчера фиксировало маршрут по Марселю.

— Я хотел поговорить о вчерашнем.

— Какое неожиданное желание.

Он не ответил на насмешку.

— Ваш выход на берег без охраны поставил вас под угрозу.

Алиса медленно прошла к креслу, но не села. Садиться означало бы принимать предложенный формат разговора, а ей хотелось остаться на ногах. Он, кажется, понял это и тоже не сел.

— Вы всё время говорите об угрозе, но ни разу не называете её. Очень удобно. Опасность без имени можно использовать как угодно.

— Некоторые имена лучше не произносить, пока вы не готовы понять, что за ними стоит.

— А кто решает, готова ли я? Вы?

Максим посмотрел на неё внимательно. В его взгляде не было раздражения, и это снова лишало её возможности упереться в простую ссору. Он говорил с ней не как с капризной пленницей, требующей невозможного, а как с человеком, которому, по его мнению, действительно нельзя открыть всё сразу. От этого Алисе было не легче. Напротив, эта серьёзность раздражала сильнее, потому что почти требовала поверить в смысл его молчания.

— Сейчас — да, — сказал он.

Алиса тихо усмехнулась.

— Вы даже не прячете этого.

— Ложь вам не поможет.

— А правда, по-вашему, повредит?

— Не всякая правда освобождает.

Она почувствовала, как внутри вспыхивает злость, резкая и горячая. Такие фразы слишком легко звучали красиво. Ими удобно закрывать двери, прикрывать контроль, делать власть почти философской. Алиса сделала шаг ближе к столу и положила ладони на его край, наклонившись чуть вперёд. Она не собиралась кричать. Крик — слабый союзник, когда перед тобой человек, умеющий выдерживать шум лучше тишины.

— Меня уже лишили выбора. Отец сделал это за карточным столом. Вы сделали это, когда пришли в мой дом. Теперь вы хотите лишить меня ещё и понимания. Объясните мне, почему я должна отличать вас от тех, от кого вы якобы меня защищаете.

Максим молчал долго. Не потому, что не знал ответа. Алиса видела: ответ есть, он почти подошёл к границе губ, но снова был остановлен. В этом молчании было что-то странно тяжёлое, не похожее на самодовольную скрытность. Но для неё результат оставался прежним. Он не говорил. Значит, оставлял её в темноте.

— Вы не должны, — произнёс он наконец.

Эта фраза оказалась неожиданной. Алиса нахмурилась, не сразу поняв, что именно он признаёт.

— Что?

— Вы не должны отличать меня от них на основании моих слов. На вашем месте я бы тоже не отличал.

Слова прозвучали спокойно, но в них было слишком много принятия её ненависти, и это на миг выбило почву из-под ног. Она ожидала защиты, оправдания, хотя бы попытки убедить. Максим же словно разрешал ей не верить ему. И от этого его власть становилась ещё более невыносимой: он мог позволить себе даже её недоверие, потому что решения всё равно оставались за ним.

— Как благородно, — сказала она холодно. — Не требовать доверия у женщины, которую удерживаешь на яхте.

В его лице мелькнула тень, но он не отвернулся.

— Я не прошу доверия.

— Тогда чего вы хотите?

— Чтобы вы не уходили вслепую.

Слово «вслепую» ударило точно в то место, где сидела вчерашняя память о мужчине в серой рубашке. Алиса выпрямилась и отступила от стола. Ей хотелось спросить, кто он. Хотелось потребовать имя, связь, причину. Но она уже знала, что снова упрётся в стену. Максим не скажет. Или скажет так мало, что этого хватит лишь на новый страх, но не на свободу.

— Верните мой телефон, — сказала она.

— Нет.

— Я имею право связаться с кем захочу.

— С кем именно?

Вопрос был спокойным, но в нём вдруг прозвучала не угроза, а какая-то жёсткая практичность. Алиса открыла рот, чтобы ответить, и остановилась. С кем? С отцом, который не взял трубку и не пришёл? С полицией чужой страны, где ей придётся объяснять невозможное без доказательств? С кем-то из прежних знакомых, которые отшатнулись от Виктора задолго до этой ночи? У неё были имена в телефонной книге, но среди них почти не осталось людей, способных стать опорой. Это было унизительное открытие, и она возненавидела Максима за то, что он заставил её столкнуться с ним вслух.

— Это не ваше дело.

— Согласен.

— Но телефон не вернёте.

— Пока нет.

Алиса резко отвернулась к картам на стене. Там были отмечены маршруты, какие-то точки, линии переходов между портами. Она не разбиралась в навигации, но поняла, что часть отметок сделана недавно. Возможно, именно из-за неё. Возможно, из-за тех, кого он не называл. Мир Максима был нарисован линиями движения, а её собственный мир сейчас сжался до каюты, палубы, салона и этого кабинета, где человек с закрытым лицом решал, сколько правды ей вынести.

— Я хочу увидеть отца, — сказала она, не оборачиваясь.

За спиной стало тихо.

— Сейчас это невозможно.

Она закрыла глаза на секунду. То же слово. Невозможно. Оно повторялось на этой яхте слишком часто, и каждый раз означало не законы природы, а чужую волю.

— Он жив?

— Да.

— Где он?

— В безопасности.

Алиса повернулась так резко, что сама удивилась своей реакции.

— Не произносите это слово. Не после того, как он сделал.

Максим принял удар молча. И опять эта его способность не защищать Виктора, не защищать себя, не спорить с очевидным злила её больше, чем любая жестокость. Он оставлял ей право на гнев, но не давал выхода из ситуации. Эта форма власти была изощрённее прямого насилия: она не пыталась доказать, что Алиса неправа, и всё равно делала её бессильной.

— Он должен ответить, — сказала она. — Передо мной. Не перед вами, не перед вашими людьми, не перед теми, кто сидел за столом. Передо мной.

— Ответит.

— Когда вы решите?

— Когда я смогу гарантировать, что эта встреча не приведёт к новой угрозе для вас.

Алиса засмеялась тихо, почти беззвучно. В этом смехе не было ни капли веселья. Только усталость от круга, в котором каждое её требование возвращалось к одному и тому же: Максим знает, Максим решит, Максим не объяснит.

— Вы понимаете, что говорите как человек, который считает себя владельцем моей жизни?

Он выдержал её взгляд.

— Понимаю.

На этот раз в его ответе не было ни оправдания, ни ухода. Алиса почувствовала, как злость на миг сменилась чем-то более сложным. Он понимал. И всё равно делал. Это было хуже неведения. Хуже самоуверенной слепоты. Если он понимал, значит, выбирал сознательно. Значит, где-то в его расчётах её свобода действительно стояла ниже другой цели. Пусть даже эта цель называлась её безопасностью.

— Тогда вы ничем не лучше моего отца, — сказала она.

Фраза вышла тише, чем она ожидала, но именно поэтому стала тяжелее. Максим впервые отвёл взгляд. Не надолго, всего на секунду, но Алиса увидела. Слова попали. Возможно, несправедливо. Возможно, слишком точно. Ей было всё равно. Она хотела, чтобы ему тоже стало больно находиться в этой комнате.

— Ваш отец поставил вас, чтобы спасти себя, — произнёс он после паузы. — Я удерживаю вас, чтобы выиграть время.