Элеонора Максвелл – Козырная дама. (страница 16)

— Для кого?

— Для вас.

— Не смейте.

Теперь её голос дрогнул, и она ненавидела это. Не смейте звучать так, будто всё это ради меня. Не смейте превращать мою клетку в доказательство заботы. Не смейте говорить спокойным голосом там, где любой нормальный человек должен был бы хотя бы попросить прощения.

Максим понял больше, чем она произнесла. Лицо его осталось закрытым, но в глазах появилась та самая тяжесть, которую она уже видела у борта после ужина. Он шагнул к столу, взял небольшой ключ-карту и положил её перед собой.

— Доступ в салон, библиотеку, верхнюю палубу и тренажёрную зону. Вы можете перемещаться свободно в этих пределах. Служебные помещения, мостик и берег — закрыты. Если захотите выйти на палубу ночью, предупредите Марию или дежурного. Это не просьба о разрешении, а мера безопасности.

Алиса смотрела на карту и чувствовала, как новая волна злости поднимается медленно, почти спокойно. Он давал ей больше пространства. После побега. После угроз. После всего. Снаружи это могло выглядеть как уступка. На деле это была карта клетки, аккуратно разделённой на разрешённые зоны.

— Вы расширяете вольер, — сказала она.

— Называйте как хотите.

— Я так и буду.

— Хорошо.

Его «хорошо» прозвучало без вызова, и это окончательно лишило разговор формы ссоры. Алиса взяла ключ-карту не сразу. Ей не хотелось принимать её из его рук даже косвенно. Но не взять означало оставить себе меньше возможностей, а она уже решила не путать гордость с самосаботажем. Она подняла карту и сжала её в пальцах.

— Я всё равно попытаюсь снова.

— Знаю.

— И буду пытаться при каждой стоянке.

— Знаю.

Эта повторяющаяся спокойная уверенность должна была прозвучать угрозой, но прозвучала иначе. Будто он не собирался ломать её сопротивление, потому что в каком-то странном смысле считал его правильным. Алиса не хотела разбираться. Она не нуждалась в одобрении собственного побега от человека, который был причиной необходимости бежать.

Она вышла из кабинета без прощания. За дверью стояла Мария, но не слишком близко. Алиса прошла мимо неё и впервые сама воспользовалась новой ключ-картой, открыв проход к библиотеке. Дверь мягко поддалась, и она вошла в небольшое помещение с низкими полками, глубокими креслами и окном, в котором море казалось темнее, чем в салоне. Здесь пахло бумагой и деревом, и этот запах неожиданно напомнил ей прежние книжные магазины, в которые она ходила в Москве, когда ещё верила, что жизнь можно удержать привычками. Она не стала выбирать книгу. Только прошла вдоль полок, отмечая названия, языки, расстояние до второго выхода, который, как выяснилось, вёл обратно к коридору у лестницы.

Свобода в пределах карты. Вот что он ей дал. Она будет пользоваться этим, но не позволит себе забыть цену.

Следующие часы Алиса провела в изучении яхты. Не тайно, почти открыто. Она переходила из салона в библиотеку, из библиотеки на палубу, потом спускалась к небольшому тренажёрному залу, где через панорамное окно видела белую пену у борта. Каждый маршрут она мысленно заносила в блокнот: где камеры, где дежурит персонал, какие двери открывает карта, какие остаются закрытыми, где сигнал тревоги, где можно задержаться незамеченной хотя бы на несколько минут. Люди Максима не мешали ей. Это было частью нового правила. Ей дали пространство, чтобы она не чувствовала стен слишком близко. Но именно поэтому она ощущала их ещё лучше. Невидимые стены всегда требуют более точного воображения.

Уже ближе к вечеру она поднялась на верхнюю палубу. Солнце опускалось к воде, и в воздухе появилась та густая золотистая тишина, которую обычно любят фотографировать люди, путешествующие по своей воле. Алиса стояла у борта, держа ключ-карту в кармане, и думала о том, как быстро человек может научиться ненавидеть красоту. Море было великолепно, яхта безупречна, ветер мягок, и всё это вместе не приносило ни малейшего облегчения. Красота, не связанная со свободой, становилась декорацией к чужой власти. Возможно, поэтому гости вчера так легко принимали её присутствие. Они видели декорацию и не задавали вопросов о том, кто за неё заплатил.

Она уже собиралась вернуться в каюту, когда заметила Максима.

Он стоял ниже, на открытой кормовой площадке, куда не вёл её уровень доступа. Алиса увидела его случайно, через стеклянное ограждение и угол лестницы. Он был один. Не разговаривал по телефону, не отдавал распоряжений, не смотрел на карты. Просто стоял, опершись ладонями о перила, и в его позе было что-то такое, чего она не видела раньше: не власть, не контроль, не холодная собранность, а усталость, почти неподвижная, как если бы человек позволил себе на минуту перестать держать лицо, потому что решил, что его никто не видит.

Алиса замерла. Её первой реакцией было отвернуться. Она не хотела подглядывать за его слабостью, потому что слабость делает врага опасно похожим на человека. Но взгляд остался. Максим смотрел в море, и вечерний свет ложился на его профиль так, что лицо казалось жёстче и старше. В этой неподвижности не было отдыха. Скорее ожидание удара, который он давно знает и всё равно не может предотвратить. На мгновение Алисе показалось, что он тоже пленник, только его клетка устроена иначе: не каюта, не охрана, не запрет на берег, а тайна, которую он таскает за собой, не позволяя никому увидеть её полностью.

Эта мысль была настолько нежеланной, что она почти физически оттолкнула её. Нет. Он не пленник. Он владелец яхты, победитель игры, человек, который забрал её из дома и теперь распределяет ей доступ к пространству, как милость. Его усталость не отменяет её унижения. Его возможная боль не делает её обязанной сочувствовать. Алиса резко повернулась и пошла к лестнице, чувствуя, что злится уже не на него, а на собственное зрение, которое упрямо замечало лишнее.

В каюте она достала блокнот и долго сидела над чистой страницей. Ей нужно было записать всё, что узнала: ключ-карта, зоны доступа, охрана, закрытые служебные помещения, мостик, кормовая площадка, где Максим бывает один. Но рука не сразу начала писать. Перед глазами стоял он у перил, уставший и неподвижный, словно человек, который в одиночестве выглядит правдивее, чем в любом разговоре. Алиса с силой сжала ручку. Сочувствие, если дать ему имя слишком рано, может стать первой уступкой. Она не имела права на уступки. Не сейчас.

Наконец она написала: «Он не объясняет. Значит, скрывает не только от меня. Возможно, есть причина. Это не оправдание».

Последние три слова она подчеркнула. Потом ещё раз.

За окном темнело. Яхта шла дальше, оставляя за кормой невидимый след, который море тут же стирало. Алиса закрыла блокнот, достала карту дамы пик и положила её рядом с ключ-картой. Две карты, два символа чужой игры: одна напоминала о том, как её поставили, другая — о том, как ей разрешили ходить по выделенным клеткам. Она смотрела на них долго, пока в груди снова не стало холодно и спокойно.

Максим Рейнер мог молчать сколько угодно. Мог расширять границы, выдавать ключи, предупреждать о безымянной опасности, стоять в одиночестве у моря с лицом человека, который сам не свободен от своей тайны. Всё это не меняло главного. Алиса не собиралась привыкать к его правилам. Она будет слушать, смотреть, ждать стоянок, искать слабые места и помнить каждое недосказанное слово.

Потому что человек без объяснений всегда опасен.

А человек, который опасен и при этом иногда кажется уставшим от собственной власти, опасен вдвойне.

Глава 7. Нина

На следующий день Алиса впервые увидела женщину, о которой Максим упомянул так коротко, что имя почти не задержалось в памяти: врач на борту. До этого в её представлении врач была частью той же системы, что Мария, охрана, капитан, люди у трапа, — ещё одна функция дорогой яхты, ещё один человек, обязанный следить, чтобы тело пленницы оставалось в порядке, пока её жизнь пребывает в чужих руках. Но Нина Савельева не вошла в каюту как служащая и не появилась как представитель власти Рейнера. Она постучала, дождалась ответа и переступила порог с маленьким кожаным кейсом в руке, но в её манере не было ни профессиональной холодности, ни мягкой навязчивости людей, которые пытаются выглядеть заботливыми за чужой счёт. Ей было около сорока, может быть, чуть больше, и возраст проявлялся не в усталости, а в спокойствии женщины, давно привыкшей видеть людей без их красивых поз и потому не слишком доверяющей словам.

Алиса сидела за столом с блокнотом, но не закрыла его сразу. После разговора с Максимом она решила больше не прятать свою настороженность так тщательно. Пусть видят, что она запоминает. Пусть понимают, что каждый их шаг становится частью её внутренней карты. Нина заметила блокнот, заметила даму пик, лежавшую рядом с ручкой, и ничего не сказала. Это молчаливое невмешательство сразу отличило её от остальных. На яхте всё обычно получало оценку: взгляд, поворот головы, отсутствие аппетита, попытка выйти на палубу, выбор одежды, пауза перед ответом. Нина же словно позволила вещам быть такими, какие они есть, не превращая их в немедленный отчёт для Максима. Именно это заставило Алису отнестись к ней осторожнее. Прямое давление легче распознать, чем умение не давить.

— Я Нина, — сказала женщина. — Врач. Максим просил меня проверить, как вы себя чувствуете после вчерашнего.