Элеонора Максвелл – Козырная дама. (страница 17)

Имя Максима снова легло между ними, как знак принадлежности всего происходящего его воле. Алиса внутренне напряглась. После побега любая забота казалась продолжением контроля, и мысль о том, что её состояние обсуждали без неё, вызвала привычную вспышку злости. Но в голосе Нины не было ни угодливости перед приказом, ни скрытого упрёка к Алисе. Она произнесла фразу так, будто отделяла просьбу Максима от собственной причины прийти. И эта тонкая разница, возможно, была случайной, но Алиса уже слишком внимательно относилась к оттенкам.

— Со мной всё в порядке, — ответила она.

Нина поставила кейс на край кресла и не стала открывать его без разрешения.

— Обычно эту фразу говорят люди, с которыми как раз не всё в порядке.

Алиса посмотрела на неё холодно, готовая к очередной мягкой попытке проникнуть под кожу, но Нина не развила мысль. Она не подошла ближе, не начала спрашивать о сне, аппетите, тревоге, не произнесла ни одного из тех слов, которыми можно обложить человека, как подушками, и незаметно лишить права на гнев. Она просто ждала, и в этом ожидании было меньше власти, чем в ожидании Максима, но больше точности. Нина не торопила. Она будто знала, что в чужую боль нельзя войти с инструментами наперевес, если хочешь, чтобы тебя не вытолкнули сразу.

— Если вы пришли убедиться, что я не собираюсь падать в обморок, можете передать ему: не собираюсь, — сказала Алиса.

— Я не передаю Максиму всё, что слышу.

Эта фраза прозвучала так спокойно, что Алиса почти не поверила ей. На яхте, где каждый шаг казался частью наблюдения, возможность невысказанного пространства выглядела неправдоподобно. Она откинулась на спинку стула и впервые позволила себе рассмотреть Нину внимательнее. Внешне в ней не было ничего демонстративного: простая тёмно-синяя рубашка, волосы собраны низко, лицо без следов желания нравиться. Она не была похожа ни на светских гостей вчерашнего ужина, ни на безупречно нейтральную Марию. В ней чувствовалась другая биография, не принадлежащая полностью этой яхте. Возможно, именно поэтому рядом с ней воздух не становился мягче, но становился чуть честнее.

— Почему я должна вам верить?

— Не должны.

Ответ пришёл без паузы. Алиса невольно усмехнулась, потому что этот ответ слишком напоминал Максима и одновременно был совсем другим. Максим говорил «не должны» как человек, принимающий недоверие, но всё равно сохраняющий власть. Нина говорила так, будто действительно не претендует на чужое доверие раньше времени.

— Вы все здесь хорошо выучили эту фразу, — сказала Алиса.

Нина чуть заметно улыбнулась, но улыбка не была весёлой.

— На этой яхте вообще многие фразы приходится выучивать, чтобы не говорить лишнего.

Вот это уже было интересно. Алиса почувствовала, как внутри сразу напряглось внимание. Нина, возможно, поняла это, но не стала отступать и не стала развивать намёк слишком очевидно. Она всё-таки открыла кейс и достала тонометр, небольшой фонарик, упаковку стерильных салфеток. Движения у неё были точные, не суетливые, и Алиса вдруг представила, что эти руки наверняка работали не только в мягких каютах и не только с людьми, у которых страх аккуратно прикрыт дорогими простынями. В движениях Нины чувствовался опыт другой медицины: менее блестящей, более настоящей.

— Я не буду вас трогать без согласия, — сказала она. — Могу просто задать несколько вопросов. После вчерашнего у вас могла быть тахикардия, головокружение, скачок давления. Стресс иногда притворяется характером, но тело всё равно выдаёт своё.

Фраза была почти сухой, медицинской, но Алиса услышала в ней не насмешку, а странную форму уважения. Нина не называла её истеричной, не просила успокоиться, не уговаривала быть благоразумной. Она лишь напоминала, что тело не обязано быть таким же гордым, как воля. И Алиса, сама не понимая почему, позволила ей измерить давление. Возможно, потому что устала сопротивляться каждому движению. Возможно, потому что Нина не пыталась сделать это сопротивление нелепым.

Манжета сжала руку, и в комнате на несколько секунд стало тихо. За стеной где-то прошли люди, едва слышно изменился звук двигателя, по стеклу скользнул солнечный блик. Алиса смотрела на лицо Нины и думала о том, что эта женщина, вероятно, давно знает Максима. Не служит ему только за зарплату, не боится его так, как боится наёмный персонал, и не восхищается им, как некоторые гости. Между ними должно было быть что-то другое — старое доверие, общее прошлое, возможно, тайна. Алиса почти физически чувствовала, что Нина является одним из ключей к тому, что Максим скрывает. Но ключи не открывают двери, если ломать их слишком резко.

— Вы давно его знаете? — спросила она.

Нина сняла манжету, посмотрела на цифры и только потом ответила.

— Достаточно давно, чтобы не считать его простым человеком.

— Это должно звучать как комплимент?

— Нет.

Алиса ждала продолжения, но Нина снова замолчала. Вот оно, семейное качество всех людей вокруг Максима: сказать ровно столько, чтобы породить вопрос, и остановиться на самом важном. Алиса почувствовала раздражение, однако в случае Нины оно было не таким чистым. Слишком трудно было понять, она защищает Максима или Алису от ответа.

— Он считает себя спасителем? — спросила Алиса. — Или это вы все решили за него?

Нина закрыла кейс не сразу. Её пальцы задержались на металлической застёжке, и Алиса заметила это короткое движение. Оно было почти незаметным, но в нём промелькнула усталость.

— Максим редко считает себя спасителем. Скорее наоборот.

— Удобно. Можно делать что угодно и страдать от собственной сложности.

На этот раз Нина посмотрела на неё прямо. Не осуждающе, не резко, но так внимательно, что Алиса почувствовала: перед ней не человек, которого можно легко оттолкнуть язвительностью.

— Можно, — сказала Нина. — А можно однажды выбрать плохой способ, потому что хороший уже не успевает.

В комнате стало тише, чем было. Алиса не ответила сразу. Эти слова слишком явно касались её, той ночи, покерного стола, Максима, который выиграл её, возможно, у кого-то ещё. Они не оправдывали, но и не позволяли оставить картину прежней. Алиса ненавидела такие фразы. Они не открывали правду, только делали ненависть менее удобной. И всё же она не могла не услышать в голосе Нины не защиту Максима, а след чего-то пережитого. Женщина говорила не как адвокат, а как свидетель, которому тяжело повторять виденное.

— Хороший способ чего? — спросила Алиса.

Нина опустила взгляд к кейсу и застегнула его.

— Остаться живой.

Алиса резко встала. Стул почти бесшумно отъехал по мягкому покрытию, и это отсутствие звука почему-то усилило её раздражение. На этой яхте даже резкие движения не имели права прозвучать как следует. Нина не испугалась и не отступила, но в её лице появилось сожаление, будто она действительно сказала больше, чем собиралась.

— Это опять его слова? — спросила Алиса. — «Вы не понимаете, вам опасно, берег хуже яхты, подождите, пока мы решим, сколько правды вам можно дать». Вы правда думаете, что мне от этого легче?

— Нет, — сказала Нина. — Я думаю, вам от этого тяжелее.

Ответ обезоружил её на секунду. Алиса отвернулась к окну, за которым море было слишком спокойным для разговора о жизни и смерти. Ей хотелось удержать злость, но Нина каждый раз не давала ей упереться в ожидаемую стену. Не утешала, не спорила, не требовала благодарности. Просто признавала тяжесть, и от этого злиться становилось некуда, кроме как внутрь.

— Тогда зачем вы это говорите?

— Потому что вы умная, — ответила Нина. — И потому что умный человек в темноте начинает достраивать неизвестное сам. Иногда получается страшнее, чем правда. Иногда — опасно проще.

Алиса медленно повернулась. В этих словах было слишком много точности. Она действительно достраивала. В своей голове уже десятки раз разложила Максима на удобные роли: победитель, тюремщик, человек с властью, игрок, который получил её как часть партии. После Марселя к этим ролям добавилась другая, нежеланная: человек, который мог знать о настоящей угрозе. Но Нина говорила о чём-то большем. Не оправдание, не обещание скорого освобождения, а предупреждение: если Алиса упростит слишком сильно, она может сделать неверный ход.

— Вы хотите, чтобы я перестала пытаться сбежать?

Нина покачала головой.

— Я хочу, чтобы вы не принимали решение только из ненависти.

Алиса почувствовала, как эта фраза задела её глубже, чем хотелось бы. Ненависть была её опорой. После предательства отца, после появления Максима, после яхты, платья, ужина, возвращения из Марселя именно ненависть держала её ровно. Если отнять её слишком рано, останется голый страх. А страх она не могла себе позволить.

— Ненависть хотя бы моя, — сказала она тихо. — Здесь мало что осталось моим.

Нина долго смотрела на неё, и в этом взгляде впервые появилась настоящая мягкость. Не жалость — жалость Алиса бы не вынесла, — а понимание, которое не пытается присвоить чужую боль. Потом Нина подошла к столу, достала из кейса маленькую упаковку успокоительного чая и положила рядом с графином.

— Это тоже будет вашим, если захотите. Не лекарство, не способ сделать вас удобнее. Просто чай. Можно выбросить.

Алиса посмотрела на упаковку, потом на Нину. Этот странный, почти бытовой жест почему-то тронул её сильнее всех красивых удобств, которыми была наполнена каюта. Платья в шкафу, дорогие простыни, вода в хрустальном графине — всё это принадлежало системе Максима. Маленькая упаковка чая, которую можно выбросить без объяснений, впервые за всё время была предложением без требования. Алиса не взяла её, но и не отодвинула.