Элеонора Максвелл – Брак по контракту (страница 5)

Артемий немедленно сжал мою руку чуть сильнее – не больно, но ощутимо. Предупреждение.

– Алиса скромничает, – вмешался он, его голос был гладким, как масло. – Она ещё не привыкла, что её мнение здесь так ценят. Но мы, конечно, обсуждали этот проект, и её замечания были весьма деликатны. Не правда ли, дорогая?

Его взгляд, обращённый ко мне, был стальным. В нём читался приказ: «Заткнись и кивни».

Я почувствовала, как по щекам разливается жар от унижения. Я заставила себя улыбнуться и кивнуть.

– Да, конечно. Я просто восхищаюсь смелостью архитектора.

Девелопер смягчился. Разговор потек дальше. Я отхлебнула вина, чувствуя, как кислая жидкость обжигает горло. Моя роль была не просто украшением. Я должна была быть послушным, милым, беззубым приложением к нему. И мне только что напомнили об этом.

Весь вечер я чувствовала тепло его ладони на своей коже сквозь тонкую ткань платья. Это тепло стало символом моего плена. Каждый раз, когда я порывалась сказать что-то настоящее, его пальцы слегка сжимались, возвращая меня в рамки контракта. К концу ужина это прикосновение, сначала чуждое, стало… привычным. И в этом привыкании к несвободе была самая страшная часть всего этого вечера.

Дверь лимузина захлопнулась, отсекая последние церемонные улыбки и прощальные взгляды. Герметичная тишина салона, нарушаемая лишь тихим гулом двигателя, обрушилась на нас с давящей силой. Всё напряжение вечера, сжатое в комок у меня в горле, теперь требовало выхода.

Артемий откинулся на кожаном сиденье, расстегнул верхнюю пуговицу рубашки и закрыл глаза. Он казался усталым, но не от вечера – от необходимости постоянно контролировать каждую мелочь, включая меня. Эта усталость раздражала меня ещё больше.

Я сидела напротив, спиной к водителю, отгороженная тонированной перегородкой. Платье, такое гладкое и красивое, теперь врезалось в тело, как панцирь. Я с силой стерла помаду с губ тыльной стороной ладони, оставив красный размазанный след.

– Можно вопрос? – мой голос прозвучал резко, нарушая тишину.

Он не открыл глаз.

– Говорите.

– В пункте 12.1, – начала я, стараясь говорить ровно, но внутри всё дрожало от гнева, – сказано про «удержание руки» и «касание спины». Ни слова о том, что вы можете сжимать мне локоть, как тисками, каждый раз, когда я открываю рот не по сценарию.

Он медленно приоткрыл веки. В полумраке салона его глаза казались почти чёрными.

– Пункт 1.1, – ответил он таким же ровным, лишённым эмоций тоном. – «Исполнитель обязуется всеми силами способствовать созданию и поддержанию публичного образа счастливой пары, не совершая действий и не допуская высказываний, которые могут ему повредить». Ваша «профессиональная ремарка» про акустику могла обидеть Сергея Петровича. Он не только девелопер, он член попечительского совета театра, в который я вкладываюсь. Мой жест был превентивной мерой. Чтобы защитить наш общий образ.

– «Наш общий образ»? – я не смогла сдержать горький смешок. – Вы думаете, кто-то в той комнате поверил в эту сказку? Они все видели, как вы меня одёргиваете, как щенка! Они прекрасно понимают, что это договорняк!

Он наклонился вперёд, и в его взгляде вспыхнул холодный огонь.

– Они видят то, что я хочу, чтобы они видели. И я хочу, чтобы они видели послушную, воспитанную невесту, которая не лезет в деловые разговоры с непрошеными критическими замечаниями. Ваша задача – улыбаться, кивать и быть милой. Не демонстрировать свой, несомненно, выдающийся интеллект в неподходящей компании.

Его слова ударили точно в больное место. «Нелепый» и «непрошеный» – именно так я и чувствовала себя весь вечер. Но признаться в этом ему было равносильно капитуляции.

– Я архитектор, Артемий Николаевич, – выговорила я, впиваясь в него взглядом. – Это не просто моя работа, это часть меня. Заткнуть меня, как заводную куклу, вы сможете, но это будет выглядеть ещё более фальшиво. Люди верят в искренность, а не в идеальную картинку.

Он усмехнулся. Коротко, беззвучно.

– Вы ошибаетесь. Люди верят в ту картинку, которую им постоянно показывают. А искренность – понятие растяжимое. Сегодня вечером вы были искренне смущены, искренне старались понравиться и искренне разозлились, когда я вас остановил. Всё это уложилось в рамки образа «скромной, милой девушки из хорошей семьи, немного не в своей тарелке, но очаровательной в своей непосредственности». Это сработало.

Я открыла рот, чтобы возразить, но ничего не сказала. Он разбил весь вечер на составляющие, проанализировал, как компьютер, и выдал отчёт. И, чёрт возьми, возможно, он был прав. Может, моя злость и растерянность только придали правдоподобия его сценарию.

От этой мысли стало ещё горше.

– Так что в следующий раз, – продолжил он, откидываясь назад, – когда вам захочется блеснуть эрудицией, вспомните контракт. И сумму, которая перечисляется вам ежедневно на счёт. Это должно помочь сдержаться.

Деньги. Он всегда возвращался к деньгам. К самому уязвимому месту. Я сжала кулаки, чувствуя, как в ладонях впиваются ногти.

– Вы не купите моё молчание на каждом шагу. Рано или поздно я сорвусь.

– Не сомневаюсь, – он ответил неожиданно спокойно. – Но до этого момента постарайтесь держаться. Ради вашего же финансового благополучия.

Лимузин мягко остановился. Я взглянула в окно – мы были у моего дома. Серый, неприметный подъезд выглядел постыдным пятном на фоне этой блестящей машины.

Шофёр открыл мне дверь. Холодный ночной воздух ворвался внутрь.

– Завтра в одиннадцать к вам приедет Эвелина с вариантами гардероба на неделю, – сказал Артемий, не глядя на меня, уставившись куда-то в темноту за окном. – И в пятницу нас ждёт благотворительный бал. Будет больше людей, больше камер. Начните готовиться морально.

Это было не прощание. Это была постановка задачи на следующий день.

Я вышла, не сказав ни слова. Дверь закрылась, и лимузин тут же тронулся, растворившись в ночи, будто его и не было.

Я стояла на холодном асфальте в своём блестящем платье, с размазанной помадой и горящими от унижения и злости щеками. Внутри всё кипело. Он считал, что может купить не только моё время, но и мои мысли, мои слова. Он разложил мои эмоции по полочкам, как образцы в лаборатории.

Я медленно пошла к подъезду, ощущая, как шуршит платье, стоившее больше, чем моя месячная зарплата. Я мысленно вспоминала контракт. Он был моим крестом и моим щитом одновременно.

Он думал, что контролирует всё. Возможно, так и было. Но я дала себе слово. В следующий раз, когда он сожмёт мне руку в предупреждении, я не просто замолчу. Я улыбнусь. Широко и сладко. И найду другой способ быть собой. Даже в этой позолоченной клетке. Даже если это будет мой маленький, тихий бунт, который никто, кроме меня, не заметит.

Глава 4.

Ровно в одиннадцать утра в среду мой дверной звонок снова заиграл свою чужую мелодию. За порогом, как и предсказывалось, стояла Эвелина. Но на этот раз не одна. За ней выстроились два молодых человека, тащивших на плечах не дипломаты, а целые гардеробные стойки на колёсиках, затянутые в защитную плёнку.

– Доброе утро, Алиса, – произнесла Эвелина с тем же профессиональным нейтралитетом. – Разрешите пройти? У нас насыщенный день.

Они вкатили стойки в мою гостиную, и комната мгновенно превратилась в филиал бутика. Плёнка была снята, и я замерла. Передо мной висели платья, блузки, брюки, юбки, пальто. Всех оттенков, которые можно назвать «нейтральными», «классическими» и «дорогими»: слоновая кость, графит, тёмный индиго, древесный уголь, бордо. Ничего яркого, ничего кричащего. Ткани – шёлк, кашемир, тончайшая шерсть. Всё безупречного кроя, без логотипов, но с той необъяснимой аурой, которая кричит о цене, не повышая голоса.

– Это… всё? – нелепо спросила я.

– Это основа капсульного гардероба на ближайший месяц, – поправила меня Эвелина. – С учётом запланированных мероприятий: два благотворительных ужина, открытие галереи, визит в оперу, выходные за городом. Обувь, аксессуары и нижнее бельё – в коробках.

Она кивнула, и один из ассистентов начал распаковывать плоские лаковые коробки, выставляя на мой скромный диван ряд изящных туфель и сумок. Другой разложил на кофейном столе шкатулки с украшениями: тонкие золотые цепочки, серьги-гвоздики с жемчугом, браслет, почти идентичный тем часам, что уже были у меня на руке.

Я почувствовала головокружение. Это не был гардероб. Это был костюм для роли. Каждый предмет был частью униформы «невесты Волкова».

– А моя одежда? – спросила я, глядя на свой скромный шкаф, дверца которого была теперь приоткрыта, обнажая ряды простых рубашек и джинсов.

Эвелина проследовала за моим взглядом.

– Всё, что не соответствует требованиям, будет временно изъято на хранение. Во избежание… стилистических ошибок. – Она произнесла это так, будто говорила о чём-то само собой разумеющемся, вроде изоляции больного животного. – Вам приготовлены спортивные вещи для частного использования дома.

«Частное использование дома». Значит, даже в моих четырёх стенах я не имела права выглядеть как я. Меня должны были всегда быть готовы к тому, что в дверь постучит фотограф или нежданный гость. Или сам Волков.

– Давайте начнём с примерки основы, – не терпела возражений Эвелина. – Нам нужно понять, что сидит идеально, а что требует небольшой подгонки. У портного есть всего два дня.